— Приморился, наверное, — пожалела Юрку мать. — Может, завтра не пойдешь, дома побудешь?
— Пойду, — твердо сказал он. — В степу лучше, чем дома.
Тетка Пелагея ощупала походную торбину.
— Все съели? Так и надо. Я ж вам говорила — на степу любая еда смачная… Умывайся, работник, вечерять будем.
Садиться за стол без Володи было бы не по-дружески, а он почему-то задержался. Когда же пришел, то сказал, что есть не хочет — их с дедом уже накормили в крайней хате галушками и жареной картошкой, и теперь хозяйки будут по очереди готовить пастухам вечерю. Для всех троих — для него, деда Мирона и Юрки.
Про винтовку, найденную в речке, они дома не сказали…
Юрка постоял еще немного у заброшенного, навсегда отчужденного от него подворья. Потом отошел к дороге. Глянул в сторону нижнего края села: отсюда он не был виден — скрывался за бугром; туда же уходила дорога. У того края, правобережьем, пасли они тогда череду на склонах дола и в предвечерье прогнали селом, вот по этой земле — мягкой и теплой, щедро нагретой за день солнцем. И перед хатой тетки Пелагеи первой его ласково встретила мать…
Сейчас у причилка хаты сидела старуха в светлом платке, с малышам на коленях, очевидно — внуком. Она все время наблюдала за Юркой и, когда он приблизился, встала, громко спросила:
— Ты до кого, сынок? Чей будешь?
— Ничей, бабушка. Приезжий.
— Он як. Я и дывлюся — вроде не знакомый… У кого ж гостюешь?
— У Трифона Супрунюка.
— А-а. Ну гостюй, дай бог тебе здоровья.
Следующая мазанка была — деда Мирона: низенькая, неказистая, с покосившейся, истрепанной ветром и дождями крышей и давно не беленными, в трещинах и больших серых лишаях, стенами. И от нее, и от унылого, захламленного двора отдавало нежилым, прелым духом, необратимым запустением. Но дед еще не расстался со своим земным обиталищем, коротал в хатенке последние дни… и, наверное, теперь был дома: если совсем плох стал — куда ему ходить? «Надо бы зайти, проведать старика, — подумал Юрка. Но тут же заколебался: — Да только помнит ли он меня? И что я ему скажу, чем смогу поддержать?..»
…Зарю Юрка позорно проспал. Не слышал, как поднялась мать, как собирался Володя и как прошла по улице череда. Сам не слышал, а мать не разбудила, решив, что хватит ему и одного дня пастушьей жизни, — сбил охотку, головы поднять не может. Юрка обиделся: сами повставали, даже Ванька куда-то смотался, его же, как маленького, наравне с Дуняшей, которая посапывала в другом углу, оставили досыпать, досматривать сны.
Он вылез из куреня. Солнце было уже высоко над садами. А обиду свою и высказать некому: во дворе — только баба Хивря.
— Куда все ушли? — спросил Юрка, досадуя.
— По своим делам. Володя пасеть, Палажка с твоей мамкой камыш косють.
— А Ванька?
— Ванька — як той ветер. Завеется — не догонишь. Сдается — на речку побег.
— Меня чего ж не разбудили? — все-таки выговорил Юрка бабе Хивре.
— Спал дуже сладко, пожалели рано будить… Не жалкуй. Завтра знов пойдешь, а седня — попасуть и удвох.
Так он и знал: пожалели будить. Потому что для матери он, конечно, — все еще маленький. Но Володя? Трудно ему было толкнуть напарника потихоньку? Нет, ушел. Дед Мирон, чего доброго, подумает, будто один из подпасков — засоня и зря взял такого в помощники.
— Исты будешь? — предложила баба Хивря. — Зараз кашки насыплю.
Уплетал Юрка теплую гарбузяную кашу и сам себя успокаивал: ничего, что отстал сегодня от Володи и деда Мирона. Вот поест и пойдет к ним, пасут они, конечно, там же, у терников. До вечера опять пробудет в степи, и Володя опять что-нибудь им расскажет. А по дороге туда — глянет, не забрал ли кто винтовку, — случайно, может, наткнулся да и забрал… Надо бы сказать про нее военным.
Серое, с малиновыми поперечными полосами рядно, которое служило куреню заместо двери, дрогнуло, — из-за него выглянула Дуняша. Словно любопытный скворчонок, повертела головой, улыбнулась утру, подбежала к Юрке на цыпочках.
— Ты дома? Пасти не пошел, бросил Володю?
— Ничего не бросил. Сейчас пойду.
— Где ж ты их шукать будешь? Они далеко ушли.
— Найду… Каши хочешь? — пододвинул Юрка миску Дуняше. — Бери ложку.
— Опосля, — отказалась она. — Мне куды спешить?
Баба Хивря скребла, подмазывала стены внутри хаты. Дуняша юркнула туда, к ней, и без умолку, восторженно защебетала, словно были они с бабой не в погорелой развалюхе, а в хоромах расписных.
Юрка доел кашу, запил водой, подпоясался, как вчера, и, чтобы его потом не искали, дал знать: