— Шо ты сказал?
— Ну того Володю… которого миной убило, когда пасли череду.
— Палажкиного? — напрягся старик. — Помню. Як же не помнить. И доси мучаюся за Володю. До гроба буду мучиться. — Старик безысходно вздохнул. — А ты звидкиля знал Володю?
— Да мы рядом жили, через хату от вас. И я тоже ходил с вами подпаском. Всего два дня, правда, но ходил… А Володе вы еще постолы шили. Помните?
— Так-так, — привстал старик, и слабый отсвет чего-то далекого, позабытого затеплился в его бесцветных глазах. — То цэ ты, Юрко? Подпасок мой? От, господи… А мамку твою звали…
— Людмилой.
— Ага, Людой. Так-так, споминаю. Я и справди думал, що забыл вас, а от бач — не забыл, зараз и спомнил… От господи, твоя воля! — шаркнул старик по доливке голыми пятками. — То ты такой парубок вырос? Идем до свету, а то погано бачу тебя, очи зовсим негодные зробились. — Опираясь на Юркино плечо, старик подвел его к столу, усадил на табуретку, сам, хрустнув костями и часто дыша, сел напротив, боком к окну. — Теперь бачу… Солдатом стал? Все воюете. Ни конца тому нема, ни краю.
— Пока только службу несем.
— От службы до войны недалеко, — покряхтел старик. — Винтовку в руку — та и пошел… Оно всегда так було: одна война кончилася — до другой приготовляются, другую жди. Он, атом придумали. Дальше вже некуды. Хотять ничого от земли не оставить. Один прах.
— Ну нет, — уверенно возразил Юрка, — мы не дадим. На то и наша Армия.
— Дай бы бог, — без особой надежды сказал дед Мирон.
Оба помолчали… Юрка еще раз оглядел стариково жилье — горбатый сундук сбоку от кровати, черные валенки подле него; крупную фотографию над кроватью, в рамке и под стеклом, на которой были сняты жених с невестой — молодой да чубатый дед Мирон и его покойная жена; в красном углу — маленькую тусклую икону богоматери с младенцем, написанную на доске… Солнце светило в окна, но под потолком, свисая со сволока на коротком шнуре, горела электрическая лампочка, включенная, может, вчерашним вечером, а может — и трое суток назад. Видно, для деда Мирона день уже мало отличался от ночи.
— А я проездом, — первым, чтобы больше не молчать, заговорил Юрка. — Со службы, значит.
— Ага, — кивнул старик.
— Ну и надумал в Устиновку заскочить. Соскучился. Все-таки жили тут.
— Ага.
— Повезло — утром по дороге Трофима встретил. Догнал он меня. Из района ехал на своей коляске… Посидели у него. Вспомнили про вас.
— Спасибо, що вспомнили, — заслезились глаза старика.
— Ну как вы живете, дедушка Мирон? — ничего другого не нашел Юрка спросить, хотя и понимал, что спрашивать об этом нелепо: разве и так не ясно?
— Та ничого. Живу, слава богу… Люди голодать не дають. Ни летом, ни в зиму. Хто молочка принесет, хто сала, хто картопли. Чи там огирков, хлебца свежего, крупы якой. Супрунюкова Нюра тож часто приходить, спасибо ей… И колхоз наш меня не забув. Уже сколько-то лет платить пензию. Сто карбованцев. А куды мне больше? Для чого они сдалися, те карбованцы? На хлеб, на соль — хватает — и ладно, и за то спасибо… Отак, Юрко, и живу. Хоча жить мне вже некуды. Отжился. Чей-то чужой век забираю. Володя — он хлопчиком загинул, а я все живу. Так не годится, не по справедливости. — Старик опять прерывисто задышал, прокашлялся: слишком долгим, утомительным был, наверное, для него этот рассказ. — А ты як… Юрко?
— Тоже — ничего. Можно сказать — нормально.
— Так-так. Дембелезовался, значить. Едешь до дому.
— Еду.
— Ище не женился?
— Нет пока. Не на ком, дедушка Мирон.
— Ничого, выберешь. Девчат кругом багато. Абы добрая попалася… И долго будешь у нас гостювать?
— Совсем недолго, — потер Юрка козырек фуражки. — Сегодня уеду.
— Седня? Ох-хо… так шо — больше не побачимся. Не знаю, чи долго протяну. Не стало никакой силы. Дыхания нема… и ноги не ходють. А то пошли б с тобой до речки, головлей половили. Есть ище в речке головни, попадаются… Не, все, отловился дед Мирон. Конец… Э, стой, я зараз, — что-то вспомнил старик. Вытянул тонкую, с обвислой желтой кожей, шею, посмотрел в угол, где на голой деревянной полочке покоилась одухотворенная богоматерь, сделал несколько неуверенных коротких шагов, протянул дряблую, дрожащую руку и достал из-за иконы маленький синий коробок — железный, из-под зубного порошка. — На, возьми. Тут все мои удочки. Жилки добрые, крючки… Бери, на память. Може, пригодятся когда.
Юрка взял из его рук перевязанный шнурком коробок.
— Спасибо, дедушка Мирон. Обязательно порыбачу вашими удочками. Вот только доберусь до какой-нибудь речки или ставка.