— Порыбачь, Юрко. Нехай ловится тебе рыбка большая и маленькая. — Старик хотел улыбнуться, но улыбка у него не получилась — чуть дрогнули непослушные губы, а глаза опять погрустнели. — Чем же тебя угостить, Юрко? — Наклонясь над столом, дед Мирон оценил, что же тут у него есть: ага, половина круглой буханки хлеба, миска вареной картошки и два соленых огурца, литровая банка молока, накрытая марлей. — Будешь молочко? Свежее, утрешнее. Соседка налила… А яички сырые любишь? У столе есть. Я достану.
— Ничего не надо, спасибо, — удержал Юрка руку старика. — Мы с Трифоном только что у него позавтракали. Даже бражки понемногу выпили. За встречу.
— Не хочешь? Ну тогда так посиди. Трошки поговорим.
Они посидели недолго, поговорили. И дед Мирон больше не стал удерживать солдата.
— Иди, Юрко, гостюй. Чого тебе тут, со мной?.. Сбирайся в свою дорогу. Хай тебе будет удача…
Старик взял Юрку за плечи, не обнял, не потискал подбадривая, а просто взял за плечи, как будто желал убедиться, насколько крепки, надежны они.
— Прощевай.
И остался стоять посреди хаты… Потом спохватился:
— Слухай, Юрко! А твоя мамка, як она там? Поклон ей передай от меня… Чуешь?
Но Юрка его не слышал. Он уже был по другую сторону стен, за порогом.
У Трифонова двора, возле загаты, стоял мотоцикл — новенький «Урал» с коляской. Кто-то приехал к Супрунюкам. Дальний гость или свой, устиновский?.. Во дворе топилась печка; невесомый дымок вился по-над садом. Нюра опять хлопотала вокруг стола. На том самом месте, где только что завтракал Юрка, сидел моложавый здоровяк. Трифон угощал его брагой — из того же глечика.
— Ого, вернулся солдат! — обрадовался Супрунюк. — А мы тебя ждем. От познакомься, — бригадир наш, Остап Иванович. Я ему про тебя уже говорил.
Краснощекий, широкогрудый мужик в кожаной куртке — с короткой шеей и крепкой загорелой холкой, подстриженный под бокс — допил из стакана брагу, чуть приподнялся и небрежно, вбок, не подал, а словно бы кинул Юрке растопыренную тяжелую ладонь — круглую, как подсолнух.
— Дударенко, — пробасил не глядя и сам себе налил из глечика.
По тому, как он все это проделал и как потом повернулся на скамейке, привалясь к столу и уперев правый кулак в толстую ляжку, видно было, насколько бригадир доволен собой, своим безмерным здоровьем и руководящей должностью, которая дает ему независимость, вес и превосходство над односельчанами: главней его нету никого в селе. Председатель колхоза — далеко, аж в Раздольном, а тут он, Дударенко, хозяин и всему голова.
— Степной, — сдержанно ответил Юрка.
— Седай, — пригласил Трифон. — За компанию с Остапом Ивановичем. Бери стакан.
— Нет, я не буду. Пора мне, Трифон. И так задержался.
— Зараз поедем. Я уже приготовился. И вещи твои склал в машину. Только сести и — по газам.
— А то — оставайся на обед, — никак не хотела Нюра отпускать Юрку. — У меня уже борщ варится. Пообедаем — и сразу поедете.
— Не могу, Нюра. Сама понимаешь… Не обижайся.
— Ну — на нет и суда нет, — окончательно смирился Трифон. — Как скажешь — так и будет. Я готовый… А то шо у тебя за мина? — увидел он коробок в Юркиной руке.
— От деда Мирона подарок. Удочки свои мне отдал.
— Невжели? Дай глянуть, шо там такое. — Трифон размотал вязочку, открыл коробок. — Ого, тут же все дедово богатство. Крючки всякие, жилки. И отдал, не пожалел?
— Отдал.
— Шо он говорил? Не хворает?
— Да так, обычно. Сидит себе один в хате. Даже во двор не вышел.
— А чего ему теперь делать? Футбол с пацанами гонять? — ухмыльнулся Дударенко. — Сиди та в небо гляди.
Его пренебрежительный тон, открытое самодовольство задели Юрку. Обидно стало за старика. Не скрывая этого, он сказал:
— Можно, конечно, и сидеть, если бы крыша над головой не текла. А у деда Мирона она вся дырявая, клочьями висит. И подлатать некому.
— Хто ж ему обязанный латать? — процедил бригадир, опорожняя очередной стакан.
— Мог бы и колхоз. Не такое это трудное дело. И недорогое. Чего-чего, а соломы найти можно.
— Колхоз — не дойная корова, — вздулась, выперла из-за воротника куртки холка Дударенки. — Кажному из него тянуть — одни оглобли от колхоза останутся.
— Не каждому, а деду М и р о н у.
— У меня таких дедов знаешь сколько? Табун. Всех начни ублажать — ни сеять, ни молотить будет некогда.
— Дедов, может, и много, да Мирон Кузьмич — один. Потому что он — первый ваш п р е д с е д а т е л ь, — выделил Юрка последнее слово и уже не мог сдержаться: — Таких людей забывать стыдно… даже позорно.