— Ага, нету у меня боженьки. Разверилася я в нашем господе. Молилася, молилася ему всю жись. А он — шо зо мной сделал? Детей мне не дал, поиздевался. Через войну и мужа забрал, одну на свете оставил. Колы мой Иван вернулся с фронту весь переконтуженный, год промучился, горечко мое, и вмер… я и разверилась совсем. Отнесла икону в церкву, отдала попу и больше туды не хожу. Дурницы то все, брехня одна… прости шо и скажешь. — Она пододвинула Юрка бледно-желтый тяжелый стул — грубоватое, без претензий, но завидно долговечное изделие местного плотника-самоучки, потерла сиденье рукавом кофты. — Так звидкиля ж ты, сынок? Як сюды попал, в наши края?.. От не ждала, от николы б не подумала… Ну, рассказуй, Юрик, слухаю. — И опустилась на скрипучий диван.
…Когда переговорили обо всем, что хотела тетка Фекла узнать от солдата, когда она тихой, сдержанной слезой помянула Юркину мать, заодно — и мужа, а свекра — Мосея Черноштана, который умер пять лет назад; когда потом и сама выговорилась, без утайки пожаловалась на одиночество, бесконечные хвори-напасти и на то, что давно не знает, зачем, ради чего живет, копошится на этом свете, — Юрка спросил:
— А Нина Сергеевна, мать Толи Мышкина, так больше и не приезжала в село?
— Не, сынок, не приезжала. Чего теперь ей тут?
— Ну… может, пишет кому-нибудь, старым знакомым или родственникам. Мне бы адрес ее узнать. Я бы тогда Толю разыскал, списался с ним. Не поможете мне?
— Чи пишет она кому — не знаю. Он де тебе можут сказать — на нашей поште. Надо пойти спросить у девчат. Они ж там конверты кажный день разбирают и разносят, бачут, хто кому листы шлет. А одним заходом… Э-э-э, шо ж я молчу, не говорю тебе такую новину? Та ты знаешь, хто вернулся, опять приехал в село? Родич твой, Сладкомед, от хто.
— Что вы, тетя Фекла, — отмахнулся Юрка. — Ну какой он мне родич? Так, через дорогу навприсядку родич, как Тарапунька говорит. Артист, комик есть такой в Киеве. Не слыхали по радио?
— Ладно, хай не родич. Так от, все ж таки приехал дядько Сладкомед.
— Он в Среднюю Азию уезжал?
— Ага, туды, ты ж помнишь. Та Сладкомедиха пилила его, пилила, поки опять не перетянула сюды, на родину. Не захотела, шоб там ее поховали.
— Она умерла?
— Не, живая, слава богу. Хворает, сердешная, скрипит круглый год, вроде меня. Та ничого, поки тянет! Старенькая совсем стала… Зайдешь, проведаешь?
— А как же это Сладкомед не побоялся сюда возвратиться? — высказал Юрка недоумение. — У него ж тут, говорили, с немцами были темные делишки. Верно это?
— Говорили про то люди, а доказать нихто не мог… И Сладкомед — не простак. Он сперва на разведку приезжал. Кого надо — обошел, с кем надо — чарку выпил. Все пронюхал. Узнал, шо нияких документов про него нема. А слова, оно ж ясно, у дело не подошьешь. Та и не осталося никого, хто б мог про Сладкомеда и про немцев точно подтвердить. Наш дед Черноштан был последний. Он бачил не раз, як Сладкомед вечерами выходил то от коменданта, то из полиции. Нема вже и нашего деда… Про все узнал Сладкомед, от и не побоялся переехать. Уже три года тут хозяйнует. Силы ще у него, як у бугая. Такую домину себе отгрохал. Пойдешь — побачишь.
— А чего мне туда ходить? Что я у них забыл? Как нас тогда дядько Трофим с матерью встретил, я хорошо помню. Не думаю, что и теперь обрадуется… Пускай себе живут.
— Гляди сам. Я ж не заставляю. Просто сказала тебе, та и все.
— Вы лучше скажите мне, тетя Фекла, — от волнения Юрка заходил по комнате, — где я сейчас могу увидеть… найти Таню.
— Непораду? Нашу Танечку? — с лаской в голосе спросила Черноштаниха. — А шо ее шукать? На ферме она. Доить. Прямо туды шагай — и встренешь.
— Туда — надо ли? Как-то неудобно. Еще подумают — женихаться пришел.
— А и то — доброе дело? Чого ж ей не заиметь жениха? Хорошего — давно пора. Сколько ж она будет одна горе мыкать? Хватит, шо нас война вдовами пооставляла.
— Разве Таня… не замужем? — все еще не верил Юрка.
— Якой там замуж! Одинешенькая. Сама сыночка растит. Случилося так. Подманул тут ее… городской дармограй, колом бы его отходить по спиняке. От и живет одна, с пацанишкой. Ухажеров отшивает всех до одного. На пушешный выстрел не подпускает. Строгая она у нас дивчина, серьезная. И добрая душа. Добрей и не знаю. Прибежит, посидит, побалакаем — ото и вся радость у меня… Так не пойдешь на ферму? Духу не хватает? От так парубок. Ну добре, я ее покличу, а ты нас дожди тут. Чи, може, сперва пообедаем?