— Бесполезно, — сказала она, увидев, что я читаю надпись. — Пиши не пиши, а они курят. А пепел сюда стряхивают.
— А это какой этаж? — спросил я. От запаха холодного пепла, смешанного с запахом тепличного чернозема, меня затошнило.
— Одиннадцатый, — ответила она. — Вижу, вы совсем запутались с теми кнопками.
— Я их просто не нашел.
— Не нашли, потому что там их нет. Они на пульте перед входом в лифт. Видели в вестибюле стальной такой пюпитр — вот там. Нажимаешь на номер этажа, а потом заходишь в кабину и едешь. На всем Ближнем Востоке такое пока что только у нас. А вам какой этаж нужен?
— Как раз вот этот!
— А, так вы, наверное, на собеседование. Я вас провожу.
Девушка оказалась секретаршей агентства. Ее стол занимал едва ли не треть свободного пространства холла «Красной коровы» и выглядел так, словно кто-то решил скрестить рояль и лыжный трамплин.
— Он вас ждет, идите за мной, — сказала секретарша. Мы вошли в коридор — под ногами пружинил ковролин, сизовато-розовый, как коровий язык. Я все дальше заходил в утробу неизвестного существа, я вновь не управлял ничем.
Кабинет директора агентства был довольно скромным. Прямо напротив входа — огромное окно, откуда были видны бело-серые тель-авивские крыши. Они казались заплатами на старой рубахе, разложенной сушиться у моря. Амос Айзенберг напоминал армейских командиров, которых я уже успел подзабыть. Бритая голова, манера говорить короткими предложениями. У него были странные ресницы, светло-желтые и такие густые, словно в них застряла шелуха. Больше всего Амоса интересовало, какие языки я знаю.
— Французский, английский, испанский, русский — это отлично! — сказал он. — Нам, кроме прочего, нужен человек, который сможет вести деловую переписку. А откуда у вас такое богатство?
Я сказал, что учился в двух хороших школах, а языки даются мне легко.
— Вам сразу же дадут пару писем на перевод, но это так, для затравки. Будете потихоньку входить в курс дела, участвовать в совещаниях — и вскоре начнете разбираться во всем. По правде говоря, мы все тут сейчас не работаем — мы спим каждый в своей капсуле. Вот через несколько месяцев прилетим на пустую планету, и тогда нужно будет быстро, очень быстро построить город. Строили когда-нибудь что-то в безвоздушном пространстве? — Амос улыбнулся и добавил: — Готовьтесь пока, потому что в последние три недели перед дедлайном все на этом этаже ссут кровью.
Его слова так меня впечатлили, что с этой минуты и до последнего дня «Красная Корова» представлялась мне космическим кораблем, везущим первопроходцев на далекую планету, которую предстоит колонизировать. Пока же члены экипажа спали, каждый в своей ячейке. Спали и видели сны.
Самые интересные сны были у Ирис, она разрабатывала главную концепцию фестиваля. В этом году весь мир посмотрел блокбастер про Летучего Голландца, и решено было, что главной темой «Киномона 2008» станет море. Подготовка была в самом начале. Ирис делала что-то вроде презентации, в которой одна за другой всплывали картинки и фотографии. Я увидел ее еще тогда, в первый день, когда шел по коридору к кабинету Амоса, мимо ячеек, где сидели работники агентства. Она была похожа на одного из ангелов с картины Верроккьо «Крещение Христа». Того, который повернут в профиль. Ирис сидела у монитора с прямой спиной, словно за старинным клавесином, и стучала по клавиатуре.
Тропические бабочки, огромная луна, резная шкатулка-череп из сандалового дерева, розовая обезьянка… Я не мог поверить, что эти примитивные, набившие оскомину образы будут когда-нибудь так меня волновать. Скорее всего, на меня действовали не они, а что-то, что рождала сама их последовательность, — неуловимое, частью чего мне хотелось немедленно стать. Мне не раз довелось бывать в музеях, но я не помнил за собой такой странной чувствительности к красоте, которая сейчас едва не доводила меня до слез. Видимо, пустое пространство, которое выжгла внутри боль, принимало лишь такую вот искусственную жизнь, пережеванную Красной коровой, — так тяжело больным дают протертую пищу. В первые недели я любил изредка останавливаться за спиной Ирис и смотреть на картины с изображением Летучего Голландца или на дефиле манекенщиц в африканских тюрбанах. Когда она поворачивала голову, я извинялся: многие не терпят, когда у них стоят за спиной, — но она улыбалась.
— Правда же, красиво?
— Зашибись…
На совещаниях я присутствовал поначалу почти как зритель, и потому эти посиделки казались мне особенно уютными. На целый час был официально открыт доступ к директорскому кофейному автомату, чьи хромированные рычаги напоминали навороченный «Харлей». Мы усаживались за овальный стол, на который выставлялись теплые питы, сыр и оливки — секретарша приносила все это откуда-то снизу, с подножья нашего небоскреба.