«Начнем с невозможного», — объявлял Амос. Это была первая часть поговорки, которую знали здесь все: «Начнем с невозможного и будем двигаться вперед, пока не упремся в бюджет».
Потом выключался свет, и Ирис показывала нам свой сон.
Нежно-лимонная вода отмели и яркая синева глубины, башмачок из акульих зубов, пиратские флаги, мушкеты и астролябии и опять море. Просто море.
Не знаю, когда я чувствовал себя счастливее: в те несколько минут, пока мелькали эти слайды, или в те секунды, до и после презентации, когда мы сидели в темноте, наполненной запахом кофе и новой мебели. Когда свет включали, я чувствовал себя так, словно наконец-то удачно выспался. Я действительно отдыхал лишь в те короткие мгновения, потому что мой ночной сон был непрочен, как марлевая занавеска в лазарете, он пропускал тревожные сквозняки болезни и смерти.
— С добрым утром, страна! — громко произносил Амос. — А теперь — быстро, ребята, — мозговой штурм. Все предлагаем идеи. И договоримся, у нас никаких границ. Начнем с невозможного.
Начнем с невозможного. Ноа жива. Приходит из супера с покупками и рассказывает, что в отделе хозтоваров к ней пристала девица — представитель фирмы, специализирующейся на чистящих средствах.
— Представляешь, она хотела подарить мне набор тряпочек. Они были разных цветов, и толстенькие такие, прошитые. Но вначале она спрашивала разное и все вписывала в анкету. Кто у нас моет посуду, каким видом мыла, разбавляем ли мы мыло водой. Ты представь, я ответила на все ее долбаные вопросы, и она уже дала мне эти крутые ортопедические тряпки, и тут вдруг она просит прислать ей через месяц использованный экземпляр, да еще отзыв вдобавок. А я ей говорю, что ненавижу писать письма и отправлять бандероли, так что вряд ли пришлю. И тогда она, представляешь, думает несколько секунд, а потом тупо забирает тряпки обратно!
Ноа выкладывает из пакета продукты: молоко, шоколад, консервы. Останется ли со мной это воспоминание? А может, оно уже тает, истирается, как непрочная ткань? Может быть, некоторые детали я уже выдумал?
— Зачем ты это взял? — передо мной стоял Ури — копирайтер, который тоже вышел на кухню. — Зачем тебе тряпка? Чашку хочешь помыть?
Я увидел, что стою на офисной кухне и держу в одной руке чашку, а в другой — розовую тряпку.
— Здесь даже уборщица чашки не моет, — сказал Ури. — Она загружает их в машину. Брось, не возись с этим.
Чашки и в самом деле каждое утро оказывались вымытыми и стояли рядком на полке в кухне, хотя накануне все оставляли их прямо на столах. Там были разномастные кружки, принесенные из дому, — они принадлежали среднему сословию работников агентства: графикам, аниматорам и копирайтерам. Высшая каста — несколько человек, из которых я был знаком только с Ирис, — пользовалась японскими чашками, купленными самим Амосом в Нью-Йорке у какого-то великого керамиста. Плебс пил из бумажных стаканчиков.
С Ури, парнем лет тридцати семи, невысоким, но крепким, как французский крестьянин, мы быстро подружились. Мы тихонько курили, стряхивая пепел в вазон и стараясь не замечать вопля «Я вам не пепельница!», который секретарша писала все более крупным шрифтом. Он с удовольствием рассказывал о былой службе в танковых частях, но мрачнел, когда говорил о своей нынешней жизни. Месяц назад они с женой взяли ипотеку, чтобы купить коттедж в Хадере, и им от этого было не по себе.
В перерыв мы спускались вниз, развеяться. Узкая улочка, на которой всего год назад вырос наш небоскреб, казалось, до сих пор не замечала этого громадного здания. Так аборигены поначалу не видели кораблей Колумба, потому что их сознание просто не было к этому готово. Здесь стояли двухэтажные развалюхи, а в полутемных лавчонках сухощавые дедки чинили велосипеды. Как-то раз, выйдя на улицу, мы увидели, как на другой стороне два эритрейца пытаются втащить в подъезд старый диван. Еще несколько таких же черных парней ободряли их с балкона, заваленного хламом. Ури некоторое время разглядывал их, задрав вверх свою большую голову, а потом поежился:
— Господи, как они так живут? По восемь человек в маленькой квартире, йоу… Не понимаю, как они не свихнутся.
— А в армии как живут, в казарме?