Даниэль
Черный обелиск
Пакеты я нащупал сразу же, как только снял решетку потолочного кондиционера.
— Может, вам фонарик принести? — спрашивала симпатичная девчонка, которую не уродовала даже фирменная кепка с логотипом «Ложе».
— Нет, принесите только тряпку и немного воды, я сейчас решетку прочищу, — сказал я, стараясь подражать манере рабочих-ремонтников. Я надеялся, что выгляжу убедительно. На мне был синий комбинезон, который я откопал в подсобке «Чемпиона» — ценнейшая вещь, когда надо куда-нибудь пройти. За последние дни я уже несколько раз видел эту новую продавщицу издали, сквозь витрину, когда, накинув капюшон, проходил мимо, словно случайный прохожий. Я не сомневался в том, что Пчелку уволят после того, что мы учинили здесь в ту ночь.
Я был так благодарен судьбе за то, что пакеты на месте, что решил и в самом деле прочистить ей кондиционер. Я помнил, как душно здесь в жару, и знал, что прижимистый хозяин никогда не позовет настоящего мастера. Пока продавщица ходила за тряпкой, пакеты скользнули мне за пазуху. Я стоял на лесенке посреди освещенного магазина в обнимку с тюком марихуаны и не боялся ничего. Удивительно, сколько уверенности дает человеку дом, пусть это и жалкая каморка, неучтенный пузырек воздуха, забытый в недрах старого здания. Но в любом случае мне не стоило здесь задерживаться. Хозяин мог появиться в любой момент. Я все-таки прочистил несколько секций кондиционера: те, что над прилавком, и в углу, где выставленные на продажу кровати образуют уютный закуток. Я знал то, чего новая продавщица не знала. Ей не повысят зарплату, как обещали, и скоро ей надоест стараться. Она переберется в тот угол и полюбит валяться там, на новых матрацах, не снимая обуви, в ожидании редких покупателей. Вот тогда-то и вспомнит с благодарностью странного мастера, прочистившего решетки. Я оглядел магазин. Что-то здесь сильно изменилось. И как я только сразу не заметил: исчез Черный Обелиск — так мы с Пчелкой называли огромный раскладной диван, похожий на катафалк арабской принцессы. Это было пухлое чудище весом с тонну, на гнутых позолоченных ножках, с черным, расшитым золотом покрывалом. Обелиск никогда не продавался.
— Тут, кажется, был когда-то огромный такой черный диван, — сказал я небрежно, когда продавщица подошла ко мне опять.
— Был да сплыл. Я его вчера продала! — Она так и светилась от гордости.
Весь последний месяц мы с Пчелкой хранили траву в Обелиске. Когда в тот вечер он позвонил и сказал, что зайдет сюда с приятелем, я, по какому-то странному наитию, перепрятал пакеты в кондиционер, словно знал, что потом уже не смогу это сделать. А наутро очнулся в больнице. Я вспомнил тот вечер: как мы выпиваем, потом глотаем по невзрачной таблетке, потом еще по одной, и Пчелка орет, что его приятель принес нам ерунду, что это плацебо для торчков, а на нормальных людей оно не действует, и что таблетки наверняка из цветного мела, и что он мечтает уверовать в вещество, но не может. Потом я вижу, что он как-то нехорошо тихо спит, и выползаю на улицу, не потому что ищу помощи, а просто боюсь облевать матрацы.
Поначалу я начисто забыл о том, что перепрятал пакеты, и когда очнулся в больнице, был уверен, что их нашли, и сейчас за дверью палаты дежурит полицейский. Лишь отлежавшись пару дней в Пузырьке, я успокоился: каким бы бомжем я ни выглядел, пока трава в тайнике, а не на мне, с меня взятки гладки.