Но все прояснилось только теперь, когда я увидела те записи. Остался лишь один вопрос, но я знаю, что ответа на него не получу, сколько бы ни раскапывала фактов. Незнакомый человек протянул руку в мое прошлое, вытащил оттуда одно лето, как вытаскивают из шкафа чашку костяного фарфора, и разбил его вдребезги. А затем разбилась мамина жизнь. Кто-нибудь может объяснить, как такое могло произойти?
Синим на синем
Сила новизны поразительна. Новизна всегда вызывает радостное удивление, даже если это новорожденная смерть с нежной розовой кожицей на крохотных пятках. В первые недели после того, как умерла Ноа, все стремились мне сочувствовать и помогать. А мне казалось, что я могу и сам справиться, терпеть-то осталось всего ничего, ведь мир, допустивший такую несправедливость, долго не продержится и вот-вот разрушится. Я устроился на работу в «Красную корову», просто чтобы скоротать время. Но я увлекся, а ее смерть, эта смерть-младенец, тем временем подросла и уже никого не умиляла. Друзья и знакомые о ней подзабыли и оставили ее в покое, словно подростка, который добился самостоятельности. Я тем временем с головой погрузился в организацию фестиваля. Придумывал названия, искал идеи для оформления павильонов, составлял временную сетку, а ее смерть выжидала.
Мне приснилось, что мы обсуждаем, как оформить холл театра, где планируется церемония. Амос все-таки решается поставить там огромный аквариум. Я стою, прислонившись лбом к аквариумному стеклу, и вглядываюсь в воду, как вдруг чувствую страшный удар. Стекло сотрясается. Огромная слоновья пята ударила по нему в нескольких сантиметрах от моего лба и теперь отдаляется, но вот-вот ударит снова. Сквозь клубы песка, поднявшегося со дна, я вижу, как ко мне приближается жирная змея. Хобот! Опять удар, но этот слабее. Когда они успели пустить в аквариум слона? Только бы он снова не двинул по стеклу ногой! Выдержат ли стенки аквариума? Я проснулся от собственного крика.
…
Амос сидел за столом, нажимая на веки своими короткими пальцами.
— Садись, — сказал он, услышав, как я вхожу в его кабинет. Я сел.
— Утром был в Союзе Кинематографистов, — начал он, — в целом они довольны, как и раньше, но высветились две проблемы: одна небольшая, а другая — посерьезней. Я начну со второй. Церемония награждения получается немного куцая. Фильмов в этом году мало, мы-то в этом не виноваты, но твой балет делает слишком короткие номера.
Сценки, которые посылал нам на просмотр балет Полины Малевич, были безукоризненны. Они и в самом деле были короткими, но настолько удачно срежессированными, что нельзя было удлинить их, не изуродовав.
— Давайте что-нибудь добавим. Какие-нибудь танцы… Может, пусть сделают еще пару номеров подлиннее?
— Бюдже-е-е-ет, — проблеял Амос, — нам не выделят на балет ни копейкой больше, да это и не удлинило бы ничего существенно. Я вот думаю, может, пригласить комика? Кого-нибудь недорогого — это разнообразит церемонию.
Я почувствовал, что мне не хватает воздуха. Все последние недели я постоянно прокручивал в голове последовательность номинаций, балетных и анимационных заставок, мысленно совмещая их с текстами ведущих и фрагментами видео. Я чертил временные разметки, часами просиживал у аниматоров, пока не добивался того, что церемония словно приобретала физическое тело. Я мог поручиться, что в нем нет ни одного дряблого мускула. И вот Амос готов кромсать это тело, не задумываясь!
— А в чем вторая проблема?
— Они считают, что в сценарии церемонии не хватает национального колорита. Говорят, что видят здесь шекспировский театр, русский балет, но где наш бело-голубой хумус?
— Но разве этого мало в самих фильмах? Они-то все израильские.
— Давай не будем тратить время на споры, а подумаем пока, куда мы можем вставить какие-нибудь аутентичные штуки. Может, так мы решим обе проблемы сразу.
…
Когда мы с Ури вышли на перерыв, я рассказал ему о разговоре с Амосом.