Она позвонила Зиву.
— А что, если это никакой не подземный ход? То пространство, о котором твердил Герц, — возможно ли, что это комната и что он оставил ее нарочно?
— Послушай, постарайся успокоиться. Скорее всего, твой отец сейчас где-нибудь в отеле на Мертвом Море, дрыхнет в шезлонге, а ты с ума сходишь. Я понимаю, я сам же тебя завел, нарассказывал про подземный ход. Брось, Мага. Нет никакого подземелья под «Чемпионом». Глупости это все.
Михаль
Бутерброд с паспортом
Этим утром я впервые не гримировалась и не облачалась в стариковские одежды. Я уже давно запаслась толстовкой с логотипом «Доку», которую забыл на лужайке кто-то из студентов. Пришло время ее надеть. Я положила в маленький рюкзак деньги с документами, а также одежду старухи, парик и грим, на случай, если не смогу без этого маскарада пройти в свой корпус. Подумав, что возможно кто-то будет меня искать, я прикрепила к двери записку, что на сутки уезжаю к родственникам.
Постояв у двери, я убедилась в том, что в коридоре никого нет, и выскользнула из номера. В вестибюле была суета, как я и предполагала. Никто не обратил внимания на то, как я выхожу из корпуса. На улице меня ожидал сюрприз. Непонятная конструкция, которую сооружали у моих окон до поздней ночи, оказалась гигантским голубым мозгом. Его вчера, видимо, надували компрессором. Мозг был сделан из полупрозрачного пластика, в котором солнце отражалось сотнями бликов. Он выглядел таким упитанным, довольным, что невозможно было не улыбнуться.
— Ох, ничего ж себе! — услышала я чей-то веселый голос. Рядом со мной стояли два студента в таких же толстовках Доку, как моя.
— Правда же, улет?! — сказал один другому. — А представляешь, надули бы рядом такую же огромную жопу?!
— Дождись Дня жопы, и будет тебе счастье, — ответил второй.
Я не могла удержаться и рассмеялась.
Парень наклонился над мешком, наполненным поролоновыми шапками-мозгами разных цветов. Он выбрал оранжевую и надел себе на голову, а затем церемонно поклонился мне:
— Приятно познакомиться, я — Нив.
— Михаль.
— Возьмешь себе розовый, или ты феминистка?
— Но я вообще-то собиралась…
— Умоляю, не бросай нас в этой юдоли печали.
Я колебалась, не зная, что сказать.
— Надевай! — Нив протягивал мне шапку-мозг нежно-зеленого цвета, а потом достал откуда-то из мешка небольшое зеркало. Я вздрогнула, увидев себя без грима на фоне изогнутой стены пансионатского корпуса. Во время своих прогулок я часто смотрелась в карманное зеркальце, чтобы проверять, как обстоят дела с макияжем, и привыкла к тому, что из зеркала на меня смотрит старуха.
— Неужели не нравится? — спросил Нив, увидев мое испуганное лицо. Я поняла, что должна немедленно взять себя в руки и играть. Разве не этим я занималась все это время в «Чемпионе»?
— Не, ну только не зеленый, — сказала я, немного глотая слова, как это делают общительные студентки. — В этом зеленом я как Шрек, ну правда.
— А, так вот вы где! — раздался веселый возглас у меня за спиной. Я обернулась. Передо мной стояла Уриэлла. Огромная шапка-мозг сползала ей на глаза. — Мы ведь не знакомы? — сказала она, протягивая мне пачку флаеров.
— Кажется, нет, — ответила я.
— Ну, поехали! — сказал Нив.
Мы направились к небольшой площади, у которой была устроена сцена. Там уже стоял Зобак в самом жутком и великолепном из своих костюмов и проверял микрофон: «Раз, раз, раз». Афиши по обоим краям сцены приглашали желающих на лекцию «Мозг — изумруд золотого возраста». Зобак был в ярко-зеленом пиджаке с петлицами и эполетами и лиловом галстуке, сияющем как неоновая вывеска. За время моего пребывания здесь я заметила, что от лекции к лекции костюмы доктора становились все ярче и безумнее. В общем-то, он ничем не отличался от пожилых Элвисов, которые выступают на каждом углу в Лас-Вегасе. К тому же он явно перебарщивал с гримом: лицо у него было розовым, как у куклы.
Приятель Нива (его звали Одед) притащил откуда-то ящик с брошюрками и бутерброды с соком на всех. Я уже сто раз могла бы сбежать от этой компании, но мне почему-то не хотелось. Впервые за весь последний год я стояла так близко к живому человеку. В своих командировках я не стремилась ни с кем знакомиться, это бы мне мешало, а все время, что я изображала здесь старуху, и вовсе не позволяла никому приблизиться, боялась, что грим заметят. Каким удовольствием оказалось быть рядом с людьми, ощущать ореол из тепла, запаха и еще чего-то очень человеческого, чему нет названия.