– Ах ты об этом? – разочаровался отец.
– А ты о чем? – спросила мать. – Дорогой Нико… Никогда дети своих родителей не понимали. Потом поймут, когда нас потеряют, поймут.
– Потом тоже не поймут… Мир изменился, Мария, мир.
– Все же ты старый казан, Нико.
– Раньше ты меня ругала гораздо меньше, Мария. А сейчас каждый день ругаешь, почему?
– Наверстать хочу, Нико… Мужчинам отмерено в жизни определенное количество ругани жены. Ты недобрал, Нико, я хочу наверстать. Иначе бог нас не примет к себе, скажет, зачем ему такие чудаки. Еще и дворцы воздушные строят… К тому же, Нико, раньше я боялась, что тебя от меня уведут, ты такой был красивый в форме. Теперь сам понимаешь, чего мне бояться.
– Да. Хромой неудачник.
– Ты самый удачливый человек, Нико. Потому что я тебя люблю.
Аполлон чувствовал, как пощипывает глаза. Он не был сентиментален. Но эта ночь, старый коридор с привычным сладковатым запахом сушеного укропа и люди, чьи родные голоса он слышал, ему сейчас казались такими беззащитными… Чувство вины тяжестью давило на сердце. Но чем он виноват перед ними? Что уехал в другой город? В конце концов, они могут переехать к нему, поменять квартиру. Сколько раз заводил об этом разговор! Но отец упрямился. Куда он должен ехать, зачем? Из города, где каждый дом – как шкаф в собственной квартире, где столько знакомых, друзей, родственников. И мать его поддерживала…
Аполлон еще долго сидел, погруженный в печальные думы.
Из комнаты родителей все настойчивей доносилось похрапывание отца.
И звуки пианино больше не капали с верхнего этажа.
Дом спал.
Через пятнадцать лет после женитьбы Аполлона его отец, Николай Георгиевич Кацетадзе, умер.
Телеграмма застала Аполлона с семьей в Пицунде, на отдыхе.
Он вылетел в Баку один: трудно было с билетами, разгар лета.
И вот он стоит у гроба, придерживая вялой рукой мать, покрытую черным платком.
Алина с дочерью приехала поездом в самый день похорон. Кто-то из соседей одолжил Алине темную накидку – неудобно, похороны, а она в голубом платье. «Какой у нее чужой вид», – раздраженно подумал Аполлон. От волос Алины цвета осенних листьев, рассыпанных поверх накидки, веяло беззаботностью и отдыхом, казалось, волосы еще не просохли от морской воды. Алина пыталась придать капризному лицу выражение печали, но глаза ни о чем не говорили, кроме скуки. Дочь – так та вообще видела деда раза два в жизни. И сейчас испуганно жалась к матери, худая и высокая, не совсем понимая, что происходит.
Гроб поставили посреди двора на старый лысый ковер. Гроб почему-то казался чрезмерно большим – возможно, от цветов, в которые он зарылся, или от двух венков, приставленных к изножью.
Тяжелые мысли ворочались в голове Аполлона, мрачные. Крепкая пропыленная кожа, стянутая на скулах, потухший взгляд диких глаз устремлен в то место гроба, где подушки приподняли голову отца. Смерть не исказила отцовское лицо, только заострила черты, и все, кто стоял сейчас поблизости, не могли не заметить поразительного сходства этого известкового лица с лицом стоящего рядом сына.
Сквозь собравшуюся во дворе толпу пробирался человек в железнодорожной форме, дядя Алекпер, он уходил договариваться с шоферами.
Дядя Алекпер трудно дышал, черный галстук был приспущен, верхняя пуговица сорочки расстегнута. Многие из тех, кто находился в толпе, знали Николая Кацетадзе долгие годы, им было что сказать. Но люди молчали, не решаясь быть первыми…
Встретив прищуренный взгляд старика с розовой лысиной и редкой бороденкой, дядя Алекпер растерянно кивнул:
– Салам, Хачатур. Может, ты скажешь?
Лысый старик приподнял плечи, множество медалей и значков звякнуло на лацкане ветхого пиджака.
– Сначала ты скажи, Алекпер. Я еще скажу про нашего незабвенного Нико, успею, – произнес старик со значением.
– Что я могу сказать? – вздохнул Алекпер и, сделав долгую паузу, проговорил: – Дорогой Нико. И ты, Мария. И ты, Аполлон. Не думал я, что буду говорить с тобой, Нико, когда ты не можешь ответить. Думал, получится наоборот. Сколько лет мы знали друг друга? Почти шестьдесят, когда мальчишками поступили на сортировочную в Баладжарах…
– Пятьдесят четыре, – поправил Хачатур. – Я мастером был.
– Вот, Хачатур тогда уже мастер был, – согласился дядя Алекпер без спора. И умолк, сбитый с мысли. – Я что хочу сказать? Тогда как работали? Какой был инструмент? Гайковерт, молоток, понимаешь. Ручной домкрат, – дядя Алекпер сделал паузу, подумал. – Сейчас он тоже есть… Ты, Нико, работал, как будто у тебя современный инструмент, самоходная установка, честное слово… Потом, когда перешел в пассажирскую службу… Что тогда было в поезде? В каждом дальнем маршруте работал парикмахер, два электромонтера. В каждом вагоне два проводника, честное слово. Потом сократили монтеров, поезда передали вагонному участку, начальника поезда назвали механик-бригадир, чтобы он и за механика отвечал, честное слово… Я что хочу сказать? – дядя Алекпер перевел дыхание. – Ты всегда, брат Нико, был уважаемый человек, замечательный работник, почетный железнодорожник.
– Отличник безопасности движения, – добавил Хачатур.
– Да. Вот Хачатур напомнил… Ты был отличник безопасности движения, – опять согласился Алекпер. Он достал платок, потер лоб, словно проясняя свои мысли. – Дорогой брат Нико… Ты был удивительный человек, даже и не знаю, остались ли такие еще на земле. В самые трудные дни войны ты всегда был уверен, что все будет хорошо, честное слово. Работал, работал, не успокаивался… Вместе со своей Марией, пусть она живет долго…