Смотрю в холодные глаза. Всегда думала, что должен в них быть оттенок злорадства или еще какого порока. А здесь... человек делает то, что должен делать. Спокойно и равнодушно. Будто это его работа.
Ладонь Валентины скользнула из моей, дернулась к оружию. А того нет - я в порыве творчества забыла нарисовать. Прости меня, Валя... напоследок, прости.
Выстрел ударил грохотом, оглушительно громким в замкнутом пространстве. Ударил, и стихло все. Как в немом кино вижу: кривится подруга, жмет раз за разом на курок недруг, из дула маленькие вспышки, а звук... где же звук? И воздух, вязкий, тягучий, держит.
Злость наполняет тело, проясняет мысли. Это моя иллюзия, что хочу, то и делаю! Встряхиваюсь, здешний мирок снова слушает меня. Ручку вниз, дверь на себя, падающую Валю под руки, а нож - во врага. Как знала, что пригодится.
Никогда не умела кидать ножи. Придется поверить, что здесь я мастер.
Падаю со ступеньки на низкий перрон, сверху падает Валя. Перевернутый мир, удар, боль, духота. Ночь.
Первое, что понимаю, приходя в себя - здесь есть люди. Совсем обыкновенные. Шмыгают носами, кутаются в плащи, вжимают головы в плечи, пытаясь скрыть уши от ветра. Косятся на нас недоуменно. Толкаю Валю, что придавила мне плечо. Шепчу:
- Мы выбрались... эй, слышишь? Мы на месте!
Женщина не шевелится. В душу прорывается вместе с ветром холод.
- Валя, Валенька, ну ты чего?
Молчание пугает, как не пугал даже тот тип с револьвером. Пораженная догадкой - дура, он ведь не просто так на курок жал - выползаю из-под подруги. Боюсь смотреть, но куда денешься. Аккуратные дырочки на одежде. Раз, два, три... я их не творила! Черная ткань набрякла, пачкается красным.
- Не верю, - медленно, шепотом, твердо, ясно, - не-ве-рю.
Не меняется ничего. Ветер холоден, перрон жесток, Валя неподвижна. Вот она какая, реальность. До отвращения постоянная. Неподвластная мне. Но почему сейчас, почему - сейчас? Не там, где могла бы помочь, сотворить все, что угодно, спасти, развеять боль, камня на камне не оставить, разнося врагов, а - здесь. Почему?
Над головой открывается дверь, проводница смотрит осуждающе: чего разлеглись на пути? Рядом со мной всхлип-стон, подруга хватает ртом воздух, морщится, выдыхает со свистом. На губах кровавая пена.
Легкое, наверно, - отрешенно думаю я, а руки уже порхают сами собой. Дотрагиваются до лица, груди, рук, темных кудрей и тут же улетают, опасаясь причинить боль.
- Скорая! - кричу я, - кто-нибудь, вызовите скорую! Ну же! Быстрее! Человеку плохо...
Сказать "человек умирает" я не могу, да и вряд ли смогу, хоть это и правда. Сказать это - будто приговор вынести.
Губы на бледном лице ломаются в улыбку, Валя останавливает жестом.
- Не надо. Все равно не успеют.
- Прости, - непослушный голос дрожит. Горько и стыдно просить прощения, это значит, сделала что-то, что уже не исправить. А теперь пытаешься облегчить совесть.
Лучше, когда не за что просить. Конечно, лучше!
Валя сердито дергает подбородком.
- Ты не при чем. Я тогда еще должна была... умереть. Зажилась на свете. Надеюсь, не зря.
Говорит медленно, дышать ей тяжело. Хочу кричать: "молчи!", но вид ее так серьезен, что слова застывают на языке.
- Это твой мир?
Киваю, мир за преградой слез согласно качается.
- Люди... другие. Не такие, как там. Настоящие.
Пожатие, еще недавно крепкое и уверенное, слабнет. Лицо застывает маской. Отвожу взгляд.
Не могу смотреть в пустые глаза живого только что человека.
Хмурое небо плачет дождем. Заставляет ворчать и торопиться людей. Настоящих.