- Жалко, что очень давно с твоей стороны была лишь влюбленность, - он опустил голову еще ниже к ее плечу.
- Почему? – дура, отвлеклась и попалась на его крючок. Ловилась рыбка большая, а попала маленькая? Она почувствовала его улыбку, всем телом, головой, всем, что было, и не смогла объяснить, почему она это почувствовала.
- Любовь, - тихонько, на ухо, выдохнуть, не то чтобы даже сказать, - не прошла бы, в отличие от влюбленности.
Он проследил, как ее руки покрываются мурашками. Если ты и играла со мной партию в шахматы, то моя игра покер, и я в ней хорош, - вот что говорил его взгляд, который он остановил на ней. Который заставил ее сжать зубы. Который убил что-то в ней. Что-то далекое-далекое, забытое ей самой.
- Любовь, - остановился, потому что дыхание сперло, - это навсегда.
Если бы он не ушел, она бы разрыдалась.
Если бы он остался, она бы разрыдалась.
Из этого не было выхода. Никогда не было. Он видел, что его слова сделали с ней. На каком-то уровне убили. Глаза, лучившиеся, красивые, искрящиеся, наслаждающиеся своей победой – они превратились в мутные, сырые. Раньше их можно было сравнить с травой, сейчас – с болотом. Но тонула не только она. И он.
Шаги до тамбура показались ему бесконечными. Ее молчание – громким. Сигарета – горькой донельзя.
Затушив окурок, он саданул кулаком о стену.
Никогда. Никогда в жизни он к этому не вернется.
Никогда не вернется в чертов город.
На ту чертову улицу.
Никогда.
Грудную клетку сдавило, безвольно сжал футболку, стараясь успокоить бешенный пульс. Но сердце вообще замерло – умерло, как что-то в той девушке, когда он прислушался и понял, что это ее шаги – быстрые, и звон тарелок – мелодичный, секунда и уже еле слышный.
Ушла.
Можешь выходить из своего убежища, ненормальный.
Но он не мог.
Зато она неслась, как дикая, как посуду не разбила – загадка, как спокойно сказала «тяжелый день, планирую спать» в ответ на фразу Нины Петровны, которую не поняла – тайна за семью печатями. Как не взвыла, прочитав на экране от отца «Будь осторожна» - секрет.
Рената укуталась в плед с головой и впервые за столько лет занялась тем, чем занималась на профессиональном уровне.
С упоением она начала себя жалеть.
И с таким же упоением ненавидеть за это саму себя.
***
…Она видела маленькую девочку, забитую, уставшую, ей было плохо, но она храбрилась, любой, кто знал ее, сказал бы, что ей до одури хреново, но кто не знал подумал бы, что она наглая, беспардонная и начитавшаяся пабликов по типу «ты на понтах, я на каблуках».
Эта девочка шарахалась от любого шороха, ее пугали голоса, хотя они даже не были обращены к ней. Более того, они точно не были обращены к ней, а место, где она находилась, должно было внушать уверенность. Она никак не показывала этого. Как могла, делала вид, что все хорошо. Все в порядке. Не меня раздавили несколько часов назад. Не по мне проехались катком. Не я сделала то, что сделала. Ничего не было. Все хорошо. Отлично. Замечательно. Прекрасно. Изумительно. Круто. Классно. Дайте два.
По расписанию истерика через пять минут.
Соберись, тряпка ты половая.
Каламбур.
Бетонные темные стены давили.
Она следила, как туда и сюда сновали люди, пахло кофе и старой бумагой.
Следила и за молодым человеком напротив себя. Густые волосы, упрямое выражение на лице, сцепленные в замок руки, серые глаза. Такие чистые и честные серые глаза.
Она не хотела. В жизни не было чудес. А сейчас вовсе не было ничего, может быть, это был повод. Решиться. Еще только один раз.
Такие честные глаза.
Сама не поняла, как пропала в этих глазах. Возможно, надо решиться и поехать проверить психику, с ней не все в порядке, потому что сейчас, тут, смотря на этого человека, на большого взрослого ей стало. Так тихо. Внутри будто жили демоны, они поднимали головы, скалились, выжигали все изнутри, клеймили, били раскаленными розгами, убивали, наказывали, а сейчас отступили. Спрятались за горизонт сознания, оставили, наконец, в покое.