— Поправляйтесь…
— Да насчет товару, чтобы беспременно…
— Из Одессы я прямо в Вену… Телеграфируй!..
Кондуктор свистнул. Раздался в ответ протяжный свист локомотива, и поезд тихо тронулся. Еще раз мелькнули провожавшие поезд лица, сверкнули платки, и поезд вышел из дебаркадера. Некоторые перекрестились. Старушка особенно набожно осенила себя крестом, и губы её, казалось мне, шептали все то же имя — «Вася». Сухощавый «землевладелец» осторожно распространил свои владения, полегоньку отодвигая подушки своей соседки. Мой сосед отложил газету, вынул из кармана шелковую дорожную фуражку, не спеша надел ее на коротко-остриженную, с плешинами голову, положил фетр на верх и с чувством собственного достоинства оглядел нас, как бы приглашая полюбоваться его манерами и невозмутимостью, и снова занялся газетой.
II
Первое время все притихли, размещаясь поудобней, прибирая саки, картонки и пр. по местам. Несмотря на открытые с обеих сторон окна, в вагоне была африканская жара и духота. От крыши вагона пыхало жаром… Раздавались отрывочные восклицания, жаловались на жару, дамы преимущественно охали и ахали, вспоминая о забытой картонке или оставленных впопыхах ключах. Старушка, закрывшая глаза и, быть может, уже дремавшая под мерный стук колес, неожиданно поднялась и торопливо стала рыться в карманах своего широкого шелкового капота… Лицо её подернулось тревогой… Она поднялась и стала что то искать под подушками…
— Ах, Господи… Я, кажется, забыла ключи!.. — вырвалось у нее восклицание.
Однако, ключи нашлись в каком то ридикюле; старушка просветлела и, обращаясь к соседу, заметила:
— Нашлись! — и при этом прибавила: — А вы далеко изволите ехать?
— До Курска…
— До Курска… А я в Самару!..
— От Курска мне еще в сторону, шестьдесят верст! — прибавил сухощавый землевладелец.
— В имение?..
— В имение…
Они разговорились. Старушка, как видно, сангвинического характера, говорила много и охотно, перебегая иногда с поразительной внезапностью от одного предмета к другому. Быть может, она хотела в путевой беседе забыть на время свои невеселые петербургские впечатления или вообще она не отличалась воздержностью языка — кто знает?.. Она жаловалась на хозяйство, через две минуты нашла с соседом общих знакомых, расспрашивала и вспоминала о них. В разговоре все, о ком она ни упоминала, оказывались уже «милыми и прелестными». Такой то генерал — «прелестный»; такая то дама, с которой она вместе была в Смольном, тоже — «прелестная» и исправник NN — «прелестный и говорит по-французски». Мне показалось удивительным, что даже после трех недель, проведенных ею в Петербурге, старушка все-таки сохранила привычку находить всех «прелестными». В ней сильно сказывалась институтка, несмотря на её преклонный возраст. Она то и дело пересыпала свои слова французскими словами и в короткое время почти познакомила нас со своей биографией. Она дочь генерала, покойный муж её тоже был генерал и отличился в венгерскую кампанию… Она, конечно, рассказала «эпизод» отличия; затем, не докончив «эпизода», перешла как то к описанию «прелестного» и «благородного» товарища покойного мужа и его «прелестной» семьи, снова вернулась к началу эпизода и во второй раз объяснила, как муж её явился к Гергию и сказал ему «прелестную» речь. При этом она сильно жестикулировала и оживлялась. Дочь её была фрейлиной, прелестно образована, знает три языка, играет божественно, путешествовала за-границей и теперь замужем за графом Лукоморским… У нее трое внучек… прелестные дети… Отлично говорит по французски… Живет дочь, как царица.
— Имение у них пре-лест-ное!.. Дом полная чаша… зять прелестный… Дочь счастлива, да и как же не быть счастливой! Одним словом — все прелестно… прелестно!!. — У нее есть и сыновья. Один в гусарах… Другой… Но про другого она ничего не сказала…
Однако, передавая все эти подробности с провинциальной откровенностью, возбуждавшей по временам усмешку на лице моего соседа, старушка ни разу не проговорилась о цели её пребывания в Петербурге. Она вспоминала, как жила в Петербурге тридцать лет тому назад, как ездила на балы, какие великолепные дома на английской набережной и пр., как хорошо в церкви Казанского собора, но что она делала три недели в Петербурге и зачем именно приехала — о том молчок. Однако, из перечисления разных и, конечно, все «прелестных» лиц, занимающих всем известные должности в Петербурге, ясно было, что она приезжала в Петербург не для развлечений, да и разговор с племянницей, провожавшей ее, подтверждал это предположение…