Он тяжело бухнулся и сразу хлебнул из рюмки.–”Видал цыпу? Эта стерва чуть меня не подставила: я такого сейчас наслушался… А ты тоже хорош: называется, друг.”–”И что я мог сделать: хотелось бы знать?”–”Хотя бы подошёл.”– Он разгладил волосы.–”Так что с цыпой?”–”Так: стриптизёрша. Вот только ребята её отошли, а она про это ничего не сказала. Хотя бы намекнула…”– Он грубо выругался, вспоминая всех местных потаскух со всеми их покровителями и ближайшими родственниками.–”А что стриптизёрша: будет выступать?”–”Сейчас нет: сказала, что после девяти, такой уж распорядок.”–”Понятно. Жаль.”–”Да здесь, как я понял, вечером только для своих. И нас бы всё равно выперли. Сволочи.”– Он бросил взгляд туда, где недавно пережил позор и унижение, и мне тоже захотелось ещё разок взглянуть на местную стриптизёршу: она уже загладила свой грех и радостно ворковала с одним из парней, попивая через соломинку жидкость из длинного бокала.
Мы снова заскучали: день перевалил за середину, так ничего и не дав нам до сих пор. Бурная жизнь в городке – таком тихом и невидном совсем недавно – превращала нас, столичных гостей, в людей второго сорта, для которых в наличии есть лишь грязная рухлядь и отбросы, или вообще ничего. Мне захотелось обратно: знаний Алика должно было хватить на поиски нужного нам сейчас, а деньги пока ещё лежали в укромных местах, дожидаясь своего времени.
Мы обсудили предложение: Алик выразил готовность. “Вот только доедим всё и допьём.” Всего оставалось ещё порядочно: румяные толстые булки вполне подходили к вину и фруктам, горкой поднимавшимся в стеклянной вазе. Алик не доел ещё основного блюда, так что теперь вовсю навёрстывал упущенное. Для начала я занялся апельсином: нож с закруглённым лезвием плохо резал пахучую оранжевую шкурку, и я достал из сумки собственный инструмент, годившийся для чего угодно. Апельсин с трудом разделялся на дольки и брызгал, так что я съел только половину, положив остаток в кучку мусора. Яблоко выглядело привлекательнее: жёлтая мякоть “голдена” и в самом деле оказалась приятнее на вкус, а остававшиеся ещё груши, бананы и виноград выглядели многообещающе.
Я передохнул и осмотрелся: всё выглядело по-прежнему беспросветно. Неожиданно возникли движение и взгляд: явно к нашему столу двигалась немолодая женщина, и даже мне была очевидна её профессиональная принадлежность, ярко подчёркнутая вызывающим платьем и косметикой, густо наложенной на лицо и открытую шею.
Пока она была далеко – ещё ничего не было ясно. Мой взгляд она, видимо, приняла за приглашение, и теперь уже точно стремилась сюда, независимо от нашей воли и желания. Я толкнул Алика и показал направление: он сразу скривился, выдавая оценку: совсем не того ждал он сейчас. “Это ты позвал её?” Я выразил возмущение: не совсем пока ещё я сошёл с ума. “Но в конце концов её в любой момент можно будет послать.” Алик хмыкнул, то ли соглашаясь, то ли ставя мои слова под сомнение, но он так ничего и не сказал, когда женщина наконец добралась и плотной тенью нависла над столом, источая густой терпкий букет запахов.
“Ну что, мальчики, скучаете? А позаботиться некому: вижу, вижу… Может, угостите?”– Она слегка нагнулась и обдала нас слабым ароматом коньяка, прорвавшимся через другие составляющие. Мы не были против: Алик тут же налил драгоценной розовой жидкости в пустой неиспользованный бокал, а я специально подставил вазу с фруктами и достал за хвостик самую спелую виноградную кисть. Она приняла предложенное: по-хозяйски устроившись рядом с Аликом, она прилично отхлебнула и стала отщипывать сочные виноградины, сплёвывая косточки в руку. Значит, у неё ещё обнаруживались и явно деревенские замашки? Это было неприятным открытием, особенно в сочетании с другим: сразу же проявившимся интересом к Алику, что совершенно ему не нравилось и вызывало даже раздражение.
Однако женщина не обращала внимания: явно заметив наше безвыходное положение, она уже наметила себе цель и теперь понемногу старалась закрепиться на добытых позициях, расширяя плацдарм: она уже трепала Алика по щёчке – с нетерпением отворачиваемой – и призывно заглядывала ему в глаза, рассказывая с придыханием неясные подробности из прошлой жизни, так что ему просто приходилось выслушивать ненужные и наверняка приукрашенные сведения, с тоской ковыряясь в тарелке. Обычная галантность не позволяла Алику послать её в грубой форме: если с мужчинами он и мог позволить себе подобное, то при общении с женщинами он никогда не опускался до примитивного и хамского выяснения отношений, предпочитая молчание. Но сейчас обычное средство не срабатывало: я видел, как он краснеет и наливается злостью под монотонное кудахтанье сбоку, и даже позавидовал наглости курицы-несушки, сквозь все преграды рвущейся к цели.