- И что есть по-вашему – воевать по совести? – прищурился Риво.
- То и значит, что нельзя привлекать к боевым действиям военных, которые не поддерживают нашей политики в колониях. Нельзя отправлять туда коммунистов, даже если у них не окончен контракт. Надо дать им возможность отказаться стрелять в тех, кому они сопереживают, не судить их за дезертирство и оградить от выбора, иначе во что превратится армия?
- Миндальничать с ними? – изумился генерал Лаваль, до этого внимательно слушавший все сказанное за ужином. – С теми, кто попросту срывает нашу миссию?
- Наказывать провинившихся, но удовлетворять прошения об отказе ехать в Индокитай тех, кто не хочет там находиться – это миндальничанье? – парировал капитан. – Сначала мы отправляем туда детей, начитавшихся коммунистической пропаганды, а потом получаем великомучеников. Не думаю, что это хоть как-то помогает репутации Франции.
- О репутации Франции мне не говорите! Кто угодно, но не вы, Байен, иначе я вынужден буду пожалеть, что отдал вам свою дочь.
- Главное, чтобы я не пожалела, а мне до этого очень далеко, - рассмеялась Брижит, при этом напряженно глядя на обоих любимых мужчин. – В конце концов, мой Шарль – не пацифист и не дезертир, он сам изъявил желание о переводе туда, где ведутся боевые действия.
- В самом деле, Грегор, это всего лишь точка зрения, - кивнул Лаваль, поморщившись. – Куда, кстати, вы едете, капитан? Назначение получили-то?
- В Тонкин. Присоединюсь к Бернару де Тассиньи. Он успел раньше меня, пройдоха.
- При таком отце – оно и неудивительно. И как скоро?
- Отправляемся с подполковником Юбером через два дня, - Шарль приподнял бокал в сторону Лионца, тот ответил ему кивком головы. – У него экспедиция, а мне позволили следовать с ними.
- С Анри вас отпускать не страшно, - миролюбиво улыбнулась Симона, - он непременно доставит в целости.
- Сделаю все от меня зависящее, - подал голос подполковник.
- А вы тоже, - недовольно протянул Риво, отвлекшись от созерцания содержимого своей тарелки и потянувшись к графину с бренди, - сколько грозились перевестись назад, а что же тыловая жизнь вас затянула?
- Я выполняю работу, которую некому поручить, - вяло отмахнулся Юбер, и его губы растянулись в подобие улыбки. В таком состоянии с генералом вообще не стоило спорить. Он и к святому придумал бы как придраться. Эта черта стала присуща ему с возрастом и только на подпитии. А на Юбера он имел некоторое право сердиться после его ухода в другое ведомство.
Вечер выходил совсем безрадостным.
Не помогали ни вкусный ужин – кухарка расстаралась на славу, ни крепкие напитки. Музыка, игравшая с пластинки, была единственным, что на нервы не действовало. И пока молодежь из присутствовавших в столовой отправилась в гостиную танцевать, здесь, за столом, велась очередная локальная война. Юбер вынужден был слушать и мысленно стенать, что уж лучше бы Байен с Брижит тоже ушли, тогда, возможно, генерал быстрее успокоился бы. Теперь же, когда он уже завелся, обуздать его гнев представлялось трудной задачей.
- Вы теперь водите дружбу с семейством де Тассиньи, - презрительно фыркнул генерал, отчего Симона тревожно схватила его за руку, но он будто и не заметил этого ее жеста, продолжая свою обиженную речь: – Славное знакомство! Да только де Латр все еще не главнокомандующий в Индокитае. А ваши обязанности и кто другой способен выполнять. Медкомиссию вы не пройдете. Вот и все... все, что можно сказать по существу.
- Зато я не дезертир, не коммунист и не пацифист. Не предатель, не саботажник и ни разу не применил соображений совести в бою, - рассмеялся Юбер. – Мы ведь уже выяснили, что это достоинства в наше непростое время, когда твой сосед оказывается врагом.
- Что тогда взять с вьетнамцев! – живо подхватил генерал Лаваль, лишь бы Риво и слова сказать не успел. – Мы среди французов встречаем столько сопротивления и ненависти, что говорить о колониях? Никакой благодарности, ни малейшего желания видеть дальше своего носа. Что у них есть-то, кроме их ослиного упрямства и зависти? Ведь любой дурак знает, что, когда в Индокитай вошла Франция, там не было ничего, кроме дворцов и пагод. И дикарей, которые так дикарями и остались! Мы... мы построили им города, мы проложили между ними дороги, мы доставили туда учителей и врачей. Даже их чертову идеологию им привезли мы на наших кораблях, идея революций пришла к ним из Европы! Это мы создали их, и никто другой!
- Так отчего же ропщем? – Анри отстраненно передвинул к себе бокал, плескавшийся в нем бренди завораживал цветом, на него и смотрел. - Если быть честными, все это мы создали для себя. Сайгон – Париж Востока. На черта им нужен бы наш Париж? Вы не видели, как люди живут во вьетнамских кварталах. Они не слышали ни о наших учителях, ни о наших врачах. А партизанам наши дороги ни к чему, они пробираются тропами. Дороги же – отличное место для засад, где они нас убивают.