- Так вот за что вы воюете? – усмехнулась Аньес. – За благо своей страны, но на чужой территории.
- Так все воюют.
- Не все.
- Лишь потому, что не у всех есть такая возможность. Ну так как? Вам достаточно?
- Для того, чтобы довериться? Нет. Но просьбу свою я вам рискну озвучить.
Ксавье молчал, выжидая. Аньес отлепилась от окна и двинулась по комнате к столу, на котором валялись некоторые ее вещи, что удалось сохранить. В их числе и кофр с фотоаппаратом, возвращенный вьетнамцами. Взяв в руки его ремень, она повернулась к «таксисту» и протянула ему сумку.
- Заберите это, пожалуйста, с собой. Это единственное, что я могу сейчас сделать. Больше ничего, но хотя бы это будет. Там... снимки. Не все они представляют интерес, но некоторые я сделала в доме, где расстреляли партизан. Лучше всего ими распорядится советская пресса, это точно. Я успела не так много, но кое-что я действительно могу. Мир должен это увидеть.
- Вы все никак не успокоитесь?
- Ну вы же не взяли фотографии казни Чиня... Не захотели подвергать мою драгоценную персону риску. Может, и к лучшему, потому что здесь, смею предположить, кадры получше.
- С чего вы взяли, что я сейчас на это пойду?
- С того, что сейчас я ничем не рискую. Я была в плену. У меня отняли камеру, и как воспользовались пленками - от меня не зависело. Как вам такое нравится?
- Категорически не нравится. Повод задавать вам еще больше вопросов. И вообще не выпускать вас никуда дальше собственной квартиры.
- Там, - Аньес кивнула на кофр, - бомба. Самая настоящая, если все вышло так, как я задумывала. Она разорвет их всех. Может быть, не сразу. Но пошатнуть незыблемое – дело чести. Нет ничего сильнее зримого образа. Сказать вам правду?
- Скажите.
- Я хочу, чтобы мои соотечественники тоже это увидели. Кто-то мимо пройдет, а кто-то остановится. Я все еще верю в нашу честь и в нашу совесть. Ради этого стоит рискнуть.
- Вы уверены, Аньес?
- Да. Уверена.
Но в действительности уверена она была лишь в одном. Ей надо, просто необходимо как можно скорее увести разговор в другую сторону. Любую сторону, лишь бы он поскорее забыл о Риво. Лишь бы отвлечься самой от тех мыслей, что стучались в ее голову и что она уже не могла остановить. Еще немного, и они захватят ее полностью, но прямо сейчас она этого не выдержит. Прямо сейчас ей надо думать о том, чтобы выбраться отсюда.
Ксавье протянул руку и взял у нее сумку с камерой. Отпуская ремень, Аньес почему-то содрогнулась – незримо. Где-то очень глубоко под кожей. Она теперь очень много знала о страдании и была уверена в том, что испытываемое ею в эту минуту – тоже одна из его форм.
- Когда вернетесь домой, - заговорил он, - ведите обычную жизнь. Если найдете возможность избежать допросов или длительного преследования – воспользуйтесь ею, но делайте это аккуратно. О вашей преданности наши товарищи там осведомлены. Если вы будете необходимы им, с вами свяжутся. Не подвергайте себя излишней опасности, потому что вы ближайшее время будете на виду.
- Я понимаю. После того, как эти фото опубликуют, я стану парией. Но предъявить мне обвинений они не смогут. Все будет хорошо.
Он кивнул. Повесил сумку себе на плечо. После смотрел на нее еще некоторое время и, наконец, сказал:
- А если не будет… если не будет, то я оставлю вам номер, по которому можно попросить помощи. Не сейчас, там… дома. Где вы хотите его найти?
- Ксавье…
- Саша. Мне уходить надо. Где вы будете искать?
- Ошиваться дальше собственного дома я не собираюсь, - рассмеялась она. – Оставьте в почтовом ящике.
Рассмеялся и он, глядя на нее, невозможную, непостижимую женщину, переполошившую две армии.
- Вы хоть когда-нибудь сомневаетесь? – это было последнее, что спросил Ксавье, перед выстрелом. Тот прозвучал, разделяя утро на мгновение до и мгновение после. Следом кто-то завопил нечеловеческим голосом, и Ксавье изменился в лице, выдохнув гулкое: - Черт! Как же...
- Бегите, - вскрикнула Аньес. Это ведь правда, что она из тех, кто никогда не сомневается. Оценивает почти мигом и не сомневается. Ксавье метнулся к двери, обернулся к ней напоследок и грозно скомандовал:
- Бога ради, уйди от окна!
От этого крика и следующего выстрела Аньес успела зажмуриться и резко сесть на пол, зажав уши руками. Когда она открыла глаза, в хижине никого уже не было. Она осталась одна. А шум все нарастал. Ей бы и правда подальше отойти, здесь опасно, а она не могла отлепить себя от этого места. Куда ей, когда там, снаружи, наверное, горит земля?