Сцепив зубы, она приподнялась и немного подалась вперед, чтобы хоть что-то увидеть. Сейчас ее желание видеть оказалось сильнее страха. Она, похоже, разучилась бояться. Ужасно, когда женщина ничего не боится. Впрочем, возможно, бесстрашная она только здесь и сейчас, по эту сторону материка, в этом таком непохожем на всю ее прошлую жизнь, почти фантастическом мире. Слишком много Аньес в нем пережила, чтобы еще что-нибудь оставалось на испуг.
Ветер в этот утренний час разносил запах гари, и ей даже казалось, что по воздуху медленно-медленно плывут пепелинки в противовес тому, как вокруг мельтешат люди. У нее в ушах звенело, а пепелинки, истинный исход войны, абсолют разрушения, танцевали свой неспешный танец, не касаясь земли.
В одно мгновение мирных, гражданских на улице не осталось, как и Аньес, они прятались по хижинам. Только мужчины, толком ничем не вооруженные, кроме собственных кирок, одетые в крестьянскую одежду, не успевшие уйти, и несколько десятков военных. Аньес отчетливо видела, как жестикулировал один из них, приближенный к Ван Таю, она его точно помнила. Имени не знала, но помнила хорошо. Еще с той самой пагоды, в которой чудом осталась цела. Он размахивал руками и кричал, указывая направление своим людям. Потом рядом с ним рвануло, и за поднявшимся столбом пыли Аньес не видела, остался он стоять или лежал. Ее внимание уже переключилось на пылавший дом в отдалении. Вот откуда шел запах. Вот что забивало все живое, поддерживавшее ее столько времени. Французский армейский ботинок шагал по этой земле и нес смерть.
Соображения ей хватило, чтобы понять: Ксавье и Ван Тай просчитались. Проводник ничего не смог поделать. Отряд двигался ночью. Отряд дошел до утра.
От дома загорелась и сухая трава. Аньес казалось, она видит, как тлеет и чернеет земля, которая еще только недавно была золотисто-зеленоватой. Благо сушняка совсем немного – сезон дождей едва отступил, и настоящая жара была еще впереди. И все же огонь стелился по траве, ширясь и ширясь. Из домов, бросившись к горящей хижине, вывалило несколько женщин и с ними старик. Они бежали под выстрелами, раздававшимися все ближе, и Аньес поняла – тушить. Они хотят его потушить. А между тем, в ее голове отдельным бликами вспыхивали обрывки мыслей: а что если в том доме люди? А что если они уже угорели? А что если все это напрасно? И ее спасают – тоже напрасно. Столько мертвых людей ради нее – неужели же не напрасно?
Ведь иначе Ван Тай не отступал бы. Иначе Ван Тай дал бы бой. Ведь дал бы?
Но никто этого не делал. Несколько вооруженных мужчин, сейчас пытавшихся как-то удержать французов, бессильны. И обречены. И, скорее всего, знали об этом. Не оттого ли с такой сумасшедшей отчаянностью мчались на врага, понимая, что это их последний бег живыми по земле?
Он был куда быстрее полета пепелинок в небе.
А потом Аньес увидела его.
Дурного, длинного, почему-то сейчас не такого, каким она его помнила. Он выскочил откуда-то из-за горящего дома, выскочил из дыма и пепла. Выскочил, должно быть, в числе прочих, таких же как он, чтобы перебежать ближе к водяной мельнице, за которой, похоже, хотел скрыться, чтобы продолжить стрелять.
А потом он увидел ее.
Наверное, совершенно случайно.
Но глядел несколько секунд в ее окно, будто бы точно знал, где искать.
И люди превратились в пепелинки, летящие по воздуху. Медленно-медленно. Мимо Аньес проскользнула по воздуху пуля. Прямо возле виска, едва не мазнув по нему, но застряв в противоположной стене. Она завизжала, долго и пронзительно, от испуга, такого же долгого и пронзительного, и снова пригнулась, зажимая уши, чтобы скрыться. Но даже через ладони, приближающуюся пальбу и собственный визг она слышала крик Кольвена, зовущего ее по имени.
Потому что это он там бежал.
От его крика она вздрагивала всем телом, сопротивляясь накатывавшей волнами панике.
Нельзя этого. Нельзя.
Руки – прочь. Глаза – раскрыть. Снова подняться к окну. И увидеть, как Кольвен медленно оседает. Как его прибивает к земле страшная сила, которая уже несколько раз дышала ей в лицо, но так и не подчинила себе. А мальчика из Сен-Мор-де-Фоссе – вот, пожалуйста, и подчинила, и опрокинула.
- Жиль, - прошептала Аньес, в безотчетном ужасе наблюдя, как он зажимает ладонями шею, из которой струей хлещет кровь, и как тело его сотрясают конвульсии. Как же так, Жиль?
- Жиль! – вскрикнула она, поднимаясь в полный рост, оказавшись у всех на виду. А потом бросилась к двери, из которой совсем недавно вышел Ксавье. Это мог быть кто угодно, но только не Жиль. Единственный человек на этой войне, на которого Аньес не было наплевать. Так как же вышло, что именно он?