- Если кто-то узнает, я умру. Даже маме нельзя. Она не выдержит этого... И ты... зачем ты вот так... Ты не говорил, что приедешь... – словно бы обвиняя его, сдавленно бормотала Мадлен, продолжая настаивать на своем. Все о том же. Но не плакала. Ему казалось, что слезы она выплакала до его прихода.
- Заткнись, пожалуйста, пока я не покончу с твоими синяками, - едва сдерживаясь, отрезал Юбер, и ей пришлось послушаться. Потому что после этого он стащил с себя и бросил на пол тренчкот, подхватил ее на руки, она снова измученно охнула, а по пути в ванную ни один из них уже не проронил ни слова. Там он наконец заставил ее раздеться, включил воду, которая гулко ударилась о дно ванны. И помог Мадлен сесть внутрь. Сильнее всего пострадало лицо. Видимо, основные удары пришлись по нему. Черт дери, этот идиот ею и впрямь пол вытирал, что ли?
К голове болезненными волнами приливала ярость, которую он едва сдерживал, но ради Мадлен приходилось терпеть, лишь бы только не напугать ее еще больше.
- Можно я возьму полотенце? – спросил он, цепляясь за остатки здравого смысла. Она лишь кивнула, уткнувшись лбом в острые коленки. И совсем не пыталась прикрыться, что, впрочем, сейчас к лучшему. То ли шок слишком глубок, то ли ей правда плевать. А он уже с трудом мог оторвать взгляд от этих самых коленок – и правда, при всей прочей пухлости и прелестной округлости ее форм, они были такие... худенькие, девичьи, беззащитные. Будто бы не ее.
В остальном – взрослая красивая женщина с пышной грудью и крутыми бедрами, созревшая для материнства и каким-то нелепым, роковым образом не пригодная к нему.
Наконец он отвернулся, сдернул с вешалки маленькое полотенце, смочил его водой и, расположившись на невысокой скамейке у бортика ванны, принялся осторожно размачивать и вытирать кровь у ее рта. Ее знобило, и сильно. Зубы немного клацали, хоть она и пыталась держать себя в руках, причем буквально, обхватив собственное тело.
Так они оба и держались. До тех пор, пока она заговорила срывающимся голосом, в котором звучало что-то такое, отчего у него по спине пробежал холод:
- Я думаю, что он прав. Было бы куда лучше, если бы я умерла. Столько поводов...
- Что ты сказала?
- Было бы лучше. Правда. Подумай. Я бы не мучилась. И не мучила бы его. Мы столько лет женаты, а я даже сына родить не могу. Конечно, Фабрис теперь на других смотрит, а я... я не знаю, по какому праву пытаюсь это изменить...
- Черт! - ошалело втянув носом воздух, рявкнул Юбер. – Ты молчала? Я ездил к вам, а ты молчала?
- Зачем тебе это знать? Ты дал мне крышу над головой. Ты дал мне возможность что-то делать... я не хочу, чтобы ты думал еще и об этом. Да и я не смогу ничего одна. Я никчемная. Он прав. Я ничего не сто́ю сама по себе.
- Он часто поднимал на тебя руку?
- Нет, что ты! – она испуганно взглянула на него из-под влажных, спутанных волос. Ее глаза распухли, заплыли бурым цветом. И это было отвратительно. Особенно в свете ее дальнейших слов: - Разве что иногда, пустячное дело. Вот так – первый раз. Правда. Но я сама виновата. Я рассердила его, объявила, что лучше бы нам развестись, коли он давно уже не любит меня. А Фабрис католик, он никогда не согласится. Я сама вынудила его так поступить, Анри. Честное слово! Вот он и... Может быть, он и не бил бы меня, дал бы оплеуху, как всегда, тем бы и кончилось... Да только я все никак не могла угомониться. Закрылась в комнате, стала собирать его вещи, он и вышиб дверь. И сказал все те слова.
- Он хотел тебя... он хотел…
- Нет, что ты! Нет, конечно. Фабрис не сумасшедший. И он не хочет в тюрьму, но я очень разозлила его. Единственное, что я могу, это злить его. Ему плохо со мной, я знаю. Я ведь даже в самые сокровенные минуты не способна... не годна ни на что, а ему нужно больше. Если бы у меня хотя бы был ребенок!
- Это хорошо, что у тебя нет от него ребенка.
- Нет... свой... не его. Свой. Ох, Анри, я так устала... не могу больше.
Она прикрыла глаза и судорожно выдохнула. Очевидно, ей было слишком плохо. Юбер осторожно протянул руку и коснулся ее мокрой головы рукой. Нежно погладил и подумал о том, что это странно, когда нежность в его касании рвется наружу вместе с яростью и ненавистью. Только те обрушатся совсем на другого человека. Как много смежается в одном теле в одно и то же мгновение. Ей больно. Она устала. Она напугана. Она не хочет жить. Ее сломали в очередной раз.
А может быть, он только думает, что сломали, потому что в действительности она сильная, куда сильнее его. Однако нежность в нем, жалость и безотчетное желание забрать себе хотя бы часть ее боли, сейчас было единственной причиной и единственным следствием жизни.