Он осторожно вымыл ее душистым мылом, пахнувшим земляникой. Этот запах тоже был совсем не взрослым и так сильно ей подходил.
- Где у тебя чистое белье? – спросил Юбер, стараясь не размышлять о том, что происходит. Анализировать он станет потом.
- В нашей комнате, в шифоньере. Не пугайся, там дверь... она...
- Я помню. Беллар ее снес. Но после ванны надо чистое, да?
- Чтобы опять сначала? Не хочу. Не могу. Каждый раз сначала – не могу.
- Ты дашь мне слово, что пока я буду искать, во что тебя одеть, ты не попытаешься утопиться?
Мадлен подняла голову и глянула на него. Нет. Не плачет, черт ее подери. Просто лицо в каплях воды. Испуганное и как будто бы не ее. Затем она облизнула губы и медленно заговорила:
- Фабрис уехал на станцию. Ты только пришел. Я больше трех часов была одна. Если бы я хотела что-то сделать, уже бы сделала. Но меня и так нет, Анри. Мой муж прав. Меня нет. Такая жизнь – это уже очень давно не жизнь. Я в январе была беременна, и опять ничего не получилось. Он сказал еще тогда, что больше не хочет пытаться, а та девушка... с которой он... может быть, могла бы, да только он женат, мы венчались. А я слишком никчемная, чтобы даже и утопиться. Понимаешь?
- Понимаю, - кивнул Юбер и решительно выволок ее из ванны. Она мокрая и голая. И плевать. На ее теле кровоподтеки. И он совсем не уверен в целости ребер. Но в больницу ее такую не отвезешь.
Он, как ребенка, вытер ее, завернул в полотенце и понес в комнату. Она подрагивала в его руках, вцепившись в мундир. А когда он уложил ее в кровать и сунулся к шифоньеру за другой рубашкой, услышал негромкий всхлип. Все же это к лучшему, решил Юбер. Бабе положено плакать, даже если это его Мадлен. Пока он рылся в вещах и нашел халат, ее тихий плач потихоньку превратился в вой, но и это было понятным для него, даже закономерным. Она выла, а он ее одевал. Потом укладывал на подушку. Раздевался сам, чтобы устроиться рядом. И еще долго поглаживал ее трясущиеся плечи, покуда она не затихла и не заснула.
Сам же спать не мог. Нежность никуда не девалась, лишь множась.
Но и ярость множилась вместе с ней, требуя, чтобы ее выпустили на волю. А он обещал Мадлен ничего не делать.
Врач.
Обязательно нужно врача, хочет она того или нет. Мадам Кейранн права – нет никакого «стыдно». Стыдиться не ей.
Так это странно выходит, кажется. Как это так выходит? Когда никому не делаешь зла за всю жизнь, а зло причиняют тебе. Раз за разом. Будто бы испытывая, где тот предел, до которого дотянешь. Относительно себя Юбер хотя бы знал за что. А ей? Ей – за чьи грехи? Или это он сам натворил на три жизни вперед, вот и наказывает близких? Кто наказывает? Тот, в кого он не верит?
К черту! Все вокруг вываляно в дерьме, и лучшего не случится.
Едва ее дыхание сделалось теплым и спокойным, и, касаясь его руки, которой он обхватил ее плечи, стало напоминать шевеление бабочки, порхающей у самой кожи, Анри заставил себя выскользнуть из постели. Не одеваясь, направился на кухню варить себе кофе и думать. Впрочем, о чем тут думать? Он прекрасно знал, что сделает. План оформился ясный и четкий, оставалось лишь воплотить его в действие.
Когда он, полностью одетый, с идеальной выправкой и чеканным шагом, совсем не напоминавшим о переломе, выходил из дому, светало. Над океаном шелковой алой лентой облаков протянулось отражение восхода. Оно же стелилось и по бархатно-синей воде едва заметными бурыми бликами. Юбер глотнул воздуха, поправил кепи под козырек и направился к гаражу, где стоял фургон, купленный для нужд фермы.
До станции ехать было недолго. Требул – небольшой, что там добираться от одного конца до другого? Но в нетерпении и это время пытка.
Оказавшись у здания маленького даже по меркам коммуны вокзала, он проехал еще пару километров по прямой, до большой закрытой деревянной ротонды, где стояли локомотивы. Фабрис больше уже не ходил в рейсах кондуктором. Он работал здесь же, в ремонтном депо, в железнодорожной бригаде, и занимался техническим обслуживанием поездов.
Здесь Анри его и нашел, сидящего за самодельно сколоченным столом, в окружении приятелей, потягивающим что-то из кружки и играющим в карты. Все то же славное и добродушное выражение лица, глядя на которое никогда не подумаешь... не подумаешь о том, что случилось и, наверное, случалось не раз. Беллар сквозь смог сигаретного дыма и тусклого мерцания лампы его не видел, когда он вошел, что-то увлеченно рассказывая сослуживцам, от чего компания взорвалась дружным хохотом. К Лионцу дернулся лишь чумазый мальчишка, подрабатывающий здесь же после уроков – по возрасту, во всяком случае, он выглядел слишком молодо, чтобы работать, а не учиться. Лет пятнадцати, не больше.