- Я думаю, что... – Женевьева на мгновение зажмурилась, потом раскрыла глаза и очень открыто, почти до безоружности, беззащитности посмотрела на дочь, - я думаю, очень хорошо. Но эти рваные предложения, короткие, незавершенные...
- Очень сложно воспринимать реальность иначе, когда слышится канонада, а ты пытаешься выбраться живым, - напряженным голосом ответила Аньес.
- Да, да... я понимаю, так зримо... Этот твой Жиль... мне жаль, что он не закончил.
- У меня есть черновики и его блокнот, там был почти готов финал. Я все сделаю.
- Но ты же понимаешь, что этого никогда не издадут во Франции?
- Когда-нибудь издадут, поверь, - хмыкнула Аньес. Робер на ее коленях чему-то ему одному понятному возрадовался и выплюнул соску, заодно заляпав мать молоком. Та охнула и принялась салфеткой вытирать его рот и вновь пристраивать бутылочку у детского рта, но при этом продолжала: - Потом, не сейчас. Когда все встанет на свои места, и мы будем готовы говорить правду.
- Мы не собираемся проигрывать эту войну, милая.
- Но нам ее и не выиграть.
- Удивительно слышать такие вещи от человека, который работает на армию, - в голосе Женевьевы прозвучала легкая снисходительность. Но и в голосе Аньес тоже, когда она спросила:
- Разве?
- Ты играешь с огнем.
- Знаю. Но ничего серьезного, поверь.
- Ты дашь мне слово?
Уж чего-чего, но именно слова Аньес дать ей и не могла. Да, она задолжала за прошлый раз. У Женевьевы ее стараниями половина головы – седая, и они теперь красили ее в медно-рыжий цвет, чтобы скрыть это. Но какие Аньес может давать обещания, когда уже пару месяцев, немного расхрабрившись, еженедельно встречается с Вийеттом, следует инструкциям и передает необходимые сведения, которых не так уж и много, однако довольно и самого факта.
Она некоторое время молчала, салфеткой оттирая халат от молока. Потом, так и не поднимая глаз, отстраненно сказала:
- Я не понесу это ни в одно издательство до тех пор, пока общество не захочет знать.
- Есть вещи, которые лучше бы и не знать никогда.
Аньес ничего тогда не ответила, однако уже очень скоро убедилась в правдивости этих слов. Зачастую жизнь преподносит не самые приятные сюрпризы в самые неподходящие моменты, когда только можно это сделать.
Полтора года ее не трогали. Полтора года прошли спокойно и тихо. Ей давали растить сына, издалека наблюдая за тем, как она живет. В том, что наблюдали и те, и другие, де Брольи не сомневалась. И даже была рада тому, что ее оставили в покое, прекрасно сознавая, что это не навсегда, но ей необходима была передышка, краткое время, когда она сможет ни о чем не думать, чтобы потом вернуться насовсем. Она затаилась, затаились и они. И подчас от окружавшей ее тишины ей казалось, что, может быть, все и закончилось, но вместе с тем такого быть не могло. Еще один месяц, еще одна неделя, еще один день, и она разыщет Вийетта – ее единственную нить к сети советской разведки, и выйдет на связь, начнет все сначала. Но этот день никак не наступал. Она уговаривала себя и откладывала первый шаг. Уговаривала и думала о том, что, может быть, теперь уже и не нужна. Отработанный материал. Но молчать Аньес не умела и ей надо было решать, как жить дальше после всего, потому что как-то же надо! Совесть не отпускала ее и не позволяла быть по-настоящему счастливой.
А потом закрутилось заново, в новом витке.
Началось все с того, что однажды к ее матери, прогуливавшейся с Робером, подошел незнакомый мужчина и долго не уходил, занимая праздным и навязчивым разговором так, что та сочла нужным пожаловаться Аньес. Та и не поняла бы, если бы спустя некоторое время ситуация не повторилась. Оба раза мужчина назывался именем Ксавье, как выяснилось позднее, и сомнений уже не оставалось. Конечно, это был вовсе никакой не Ксавье, в том де Брольи не сомневалась, но терзаясь смесью разочарования, что тихая жизнь подходит к концу, восторга, что снова понадобилась, и предвкушения настоящего дела, без пяти минут два пополудни следующих суток сама стояла на том же самом месте, где его встретила мать.