- Потому чай в компании интересной женщины и ее сына – лучше, чем совсем ничего.
- Ты не желала даже языком пошевелить ради просьбы подвезти тебя, а теперь уговариваешь остаться? – повернул он к ней голову.
- Мне хотелось бы, чтобы мы могли стать друзьями, - поймав его взгляд и боясь отпустить, выпалила Аньес то, что было у нее на уме. И все-таки совсем другое, чем то, что было ей нужно на самом деле.
- У нас ни черта не выйдет, - уверенно хохотнул Юбер.
- Почему?
- Потому что мы можем быть кем угодно, но только не друзьями. Врагами, любовниками, чужими. Но друзьями не получится.
«Не получится чужими, Анри!» - едва не выпалила она, но заставила себя молчать. Он прав. Ей сложно просить и все же она попросила, а это нечестно. Она не имела права. Будущего нет, ничего нет. Он – помогает убивать вьетнамцев, и этого не изменить, потому что воевать ему проще, чем принять сторону мира. Она – автор душераздирающего пацифистского плаката, пусть об этом никто никогда не узнает. Какие звезды должны пересечься на небе, чтобы хоть что-нибудь изменилось? Какое затмение должно найти на солнце, чтобы ей оторваться от него?
Аньес кивнула, завороженно глядя на Юбера, а потом деланно бодро произнесла:
- То есть, ты не хочешь пить со мной чай?
- Я хочу задрать твою юбку до самой шеи и оттрахать прямо здесь. Мне плевать, что еще не стемнело, что кругом люди, а дома тебя ждет семья. Чай несвоевременен при подобном раскладе. Знакомство с твоим сыном – тоже.
По мере того, как он говорил эти злые, грубые вещи, будто бы нарочно пытался шокировать, кровь приливала все сильнее к ее голове. И под конец ударила так мощно, что она почти ничего не слышала. Кровь казалась ей шампанским. Она сама была закупоренной бутылкой. Ее пальцы подрагивали, по пояснице пробегали мурашки. И один лишь звук его голоса доводил ее до исступления. Почти не в силах совладать с собой, она медленно подняла ладонь, прижав ее к горлу, враз отяжелевшему – ни слова не произнести в ответ. Да разве есть что-то, что она может сказать? Почему с ним всегда через край?
Он внимательно наблюдал за ней, и ей казалось, что его лицо осунулось за несколько минут. Оставались лишь глаза. Глубокие-глубокие, темные, не сулящие ничего хорошего. И еще нос, резко сделавшийся острым. Они оба хрипло дышали, как раненые животные, и ничего не говорили. Из него тоже способность говорить вышла одним махом.
Если бы он поцеловал ее, она бы не сопротивлялась. Если бы осуществил то, что озвучил – она бы позволила. Прямо здесь и сейчас. Она слишком истосковалась по нему. Она почти забыла, как он пахнет, а теперь, рядом, в одном салоне, так близко, вдруг поняла – помнит. Ни с кем не спутает. Никогда.
Юбер поднял ладонь и провел пальцами по ее щеке. Аньес едва не подкатила глаза от обострившихся чувств, уже совсем с собой не борясь, но сдержалась лишь затем, чтобы продолжать смотреть на него.
А потом он резко оборвал все. Одной короткой фразой:
- Иди уже, милая. Поздно.
Аньес отмерла. Очнулась. И рука ее, продолжавшая держаться за горло, опустилась на колени, вцепившись в ремешок кофра. Другой она сжимала сумку.
- До свидания, - не своим голосом, каким-то испуганным, даже немного визжащим, проговорила Аньес.
- Передавай мое почтение мадам Прево.
Впрочем, они оба знали, что никакого почтения к вдове мэра-коллаборациониста подполковник Юбер не испытывает.
Если на свете и есть покой, то он весь в тихом рокоте двигателя, когда едешь, сам не зная куда, в одной лишь надежде, что конечная точка сулит больше хорошего чем та, которую покидаешь. И женщина впереди, что идет по обочине... маленькая, худенькая женщина, чей шаг лишен всякой силы, но упрям и уверен, она тоже полна надежды. В это мгновение они попутчики. Только она пешком ушла далеко от него. А он, как ни гонит машину, никак не может ее догнать.
А потом вдруг вспоминает, откуда она взялась и почему топчет землю. Как всегда. Он всегда потом вспоминает, и с этого мгновения теряет едва обретенную благодать. Та исчезает, как и не было, и остается лишь силуэт впереди ранним утром в Ханое.
Его машина тогда была второй из нескольких, что ехали на аэродром. Она всегда вторая, его машина. Но ни покоя, ни предвкушения он не испытывает – одну тревогу. Одно ожидание. Один страх. Одно возбуждение, разделенное на двоих с целым небом. Женская фигура у самого края пути, в пыли и в траве, раскачивающаяся из стороны в сторону, часто приходила к нему с тех пор. И то она обгоняла его, то оставалась на месте. То требовала, чтобы они отвезли ее домой, то оказывалась у них под колесами. А его автомобиль всегда был вторым на любой дороге, какие бы он ни преодолевал – к нему она и бросалась.