Боясь не поспеть, его чертова вторая машина мчалась от форта на такой скорости, что от рева закладывало уши, а неприкаянная, бесприютная женщина – шла впереди. И тревога его теперь заключалась лишь в том, что он знал, что она сделает. Знал, что намеренно выскочит под колеса. Знал, что она его конечная точка, а он – ее. Знал, и не мог произнести ни слова, когда впору было кричать водителю, чтобы тот остановился.
Она все шла. Они все ехали. И время все ускорялось. До бесконечности. До боли в груди. Ненастоящей, какой не бывает, какую испытывать ему не доводилось, но какая, он знал это точно, должна случиться только в самом конце, когда переходишь из жизни в смерть.
Он ясно видел, как она поправляет сумку на плече. И еще более ясно – как на мгновение замирает, кажется, впервые услышав шум за спиной. Этой секунды достаточно, чтобы даже земля ускорила свое вращение, и они вдруг оказались так близко, что острые позвонки под ее сорочкой можно было пересчитать. Юбер тянул руки, чтобы отшвырнуть эту глупую женщину из Ханоя в поле, в кусты, в пыль, где она сидела одна и раскачивалась, моля о помощи. Он никогда бы не сделал этого, если бы не знал, что сейчас все повторится в точности, как в самом страшном из его кошмаров.
И все повторяется.
Она оборачивается, и он пытается в раскаленном вибрирующем синеватом потоке воздуха разглядеть ее профиль. Профиль колеблется. И в ту минуту он еще надеется, что что-то можно изменить.
А потом минута истекает, и она рвется одним рывком, будто у нее выросли крылья, прямо вперед. Под колеса второй машины. Под колеса машины, в которой нежданно меняется реальность, и теперь уже он сам за рулем, не успевающий ударить по тормозам точно так же, как до этого не мог кричать.
Гулкий удар заставляет его всем телом вздрогнуть. И последнее, что он успевает увидеть перед пробуждением – это изумленное лицо Аньес, распластанной на капоте и глядящей прямо в его глаза. Вот она, его конечная точка. Вот он – конечная точка для нее.
После этого Юбер проваливается в черноту и просыпается собой. В одиночестве и тишине.
Хватает ртом свежий, почти холодный воздух и смиряется с тем, что это снова был кошмар. Полтора года одно и то же. Полтора года Аньес топчет землю, чтобы он стал ее концом. И ему все казалось, что она, эта путница, так бесконечно устала, что куда там его усталости против ее? Это не он бросается на машины, лишь бы все оборвать, а она. Она!
Ей жизнь хребет перебила, а она ничего не получила взамен.
Юбер медленно приподнялся на подушках и отер лицо ладонью. Ладонь ледяная, а на лбу выступил пот. Мокрая и поясница. Тишину нарушал лишь ход стрелок больших настенных часов, что висели в гостиной, и слышно их было только потому, что в такой час совсем ничего не способно звучать. Все мертво.
И он…Едва ли жив. Без нее все давно уже имеет безнадежный привкус слов «едва ли». Сладость и соль.
Лионец поднялся с постели, все яснее ощущая пробуждающуюся привычную боль в ноге – без нее ведь тоже куда? Он сросся с нею.
Окно приоткрыто. В него и задувает. Дождя нет, ветра тоже, только застывший во времени легкий, как дыхание столицы, морозец посреди вступающей в свои права весны. Завтрашний день обещает быть хорошим. Может быть, даже спокойным. Но если в нем снова не найдется места Аньес, то он станет очередным потерянным днем.
Юбер негромко выругался сквозь зубы и захлопнул окно, будто бы это оно во всем виновато: и в его кошмарах, и в его нелепой и ненужной любви.
Сначала Аньес думала, что показалось. После поняла – нет, в самом деле. Это не продолжение сна и ничего похожего на привычные звуки улицы. Разве только кто-то решил развлечься в такую рань прямо под ее окнами. Но и для развлечений слишком странно. Должно быть, так же недоумевали и другие жильцы дома, у кого спальни выходили на дорогу, и кто так же, как и она, проснулись под музыку в это занимающееся юным солнцем утро.
Гармоника.
Откуда-то с дороги доносились звуки блюзовой гармоники и мелодии, которой Аньес не знала, неспешной, спокойной, несколько неумелой, любительской, но слишком светлой для всего, что она носила в себе, и всего, что сумела бы рассказать хоть когда-нибудь.
И это было необычно. Удивительно и необычно настолько, что она улыбнулась. Плач просыпающегося вместе с рассветом Робера вместо будильника был привычен. Губная гармошка – нет. Это почти как поющие змеи в небе посреди войны, только ее война теперь тихая и, как сказал Юбер накануне, – с собой.