В его собственной голове он Лионец, сын булочника, человек, который не знает, как правильно сервировать стол и, кажется, стесняется этого, хотя солдату такие умения ни к чему. Потом Аньес будто проснулась и перехватила у него инициативу. У них получился забавный пикник посреди его гостиной, прямо на полу, под легкомысленный джаз, игравший из радиолы, стоявшей здесь же. Они говорили мало, смеялись много и так же много целовались.
Ей уже совсем ни о чем не думалось, она лишь подставляла его поцелуям лицо, шею и плечи, а пуговки на ее рубашке расстегивались все ниже и ниже. Юбер теперь и не походил на настоящего подполковника, и это ей нравилось сильнее всего.
Страшилась она лишь той власти, что чувствовала над ним. Эта власть кружила ей голову. Не вино, от которого становилось лишь теплее и веселее, а осознание, что с этим человеком она может теперь делать все, что ей захочется. До каких пределов – она не знала, но почему-то сомневалась в том, что они существуют. И именно оттого пыталась себя убедить, что никогда не воспользуется своей силой над ним. С ним – нельзя. Любви на свете не так много, ее – самая бессмысленная, но для чего-то же она родилась.
- Ты совсем седой стал, - сказала Аньес, когда он наклонился к ее груди, спускаясь губами все ниже к белью, а ее ладонь легла на его волосы. Провела меж прядей пальцами, чуть вытягивая, и улыбнулась. На ощупь они были мягкими, почти как у Робера, и касаться их было приятно.
- А отца я помню совсем черным, - поднял он взгляд к ней и не спеша – спешить теперь некуда – улегся на пол у ее ног, положив голову ей на колени. – Даже усы с бородой.
- А мать?
- Мать седела. Носила шляпки, косынки. Ужасно сердилась, что выглядит старше отца, хотя моложе его на восемь лет. Он говорил, что молодость из нее вынули я и сестры своими проделками. Ее звали Раймонда. Как тебя, моя Раймонда Мари Аньес де Брольи, урожденная Леконт. Фамилию мы сменим. Остальное останется. Что ты на это скажешь?
- Что ты совсем не интересуешься моим мнением на сей счет.
- Я уже один раз поинтересовался. Больше не буду.
- Жаль. Иначе я сказала бы тебе, что мне не нравятся ни твоя внешность, ни твой характер. И мне бы совсем не хотелось, чтобы хоть что-то из этого передалось нашим детям.
- Хорошо, пусть они будут похожи на тебя. На это я могу согласиться.
Она снова рассмеялась, уже не понимая, смеется сама, или это вино в ней играет. А он перехватил ладонью ее затылок и заставил наклониться к своему лицу. Они застыли, глядя в глаза друг другу. Наоборот, вверх тормашками. А потом она сама подалась вперед, и они снова целовались, как если бы впервые занимались любовью.
Позднее она оказалась, как и он, лежащей на полу, вдоль его крепкого тела, тесно прижатая к нему и с заведенными вверх руками. Ее нараспашку раскрытая грудь часто вздымалась. Но не менее часто дышал и он. Часто и тяжело. Между ними происходило нечто самое важное, самое главное, что случается между мужчиной и женщиной. И это больше объяснения в любви. Это взаимное помешательство, потому что лишь безумный способен раствориться в человеке, который однажды уже предал.
Он предал ее, пройдя мимо ее дома много лет назад у старого маяка.
Она предала его, назвав Жиля Кольвена отцом своего сына.
Квиты.
И неважно, чья вина сильнее.
В тот вечер на пороге их будущего, которое пройдет порознь, они наконец простили друг друга.
- Робер никогда не оставался без меня на всю ночь, ни разу, - тихо сказала Аньес, прижимаясь лбом к его лбу после очередного поцелуя.
- Ты ведь не кормишь его грудью, я бы понял, - прошептал Юбер и отстранился, чтобы снова нырнуть вниз, к ее соскам, сейчас освобожденным от белья, и касаться их губами, царапая щетиной, отчего на ее белой коже оставались красные следы.
- Нет. Сейчас уже нет, мне пришлось отказаться от этого, когда я вернулась к работе.
- Все же у тебя в голове что-то не так устроено... Не проси за мальчишку. Все равно я тебя уже не отпущу. Мне плевать, что подумает твоя мать и как трудно ей будет справиться. Сегодня у тебя только я.
- Хорошо. Сегодня у меня только ты, - согласилась Аньес, прикрыв глаза, и промолчала, что только он был у нее всегда. Даже Робер – это только он, и больше никто.
На них все еще оставалась одежда, когда зазвонил телефон. Анри исступленно целовал ее, продолжая судорожно удерживать на месте, будто боялся, что она куда-нибудь денется. Но трель ворвалась в их первую настоящую ночь, вырывая обоих с кровью из этой невероятной расцвеченной яркими пятнами реальности.
- Не надо! – жалобно всхлипнула Аньес, чувствуя, что все теряет, когда он замер, нависнув над ней.