- Мне, право, любопытно, что вы по этому поводу выслушали, - рассмеялся Юбер, и от его смеха за стеной Аньес вся сжалась. Ее натуральным образом подбрасывало на месте. И, чтобы хоть как-то успокоиться, она повалилась на кровать, обхватив себя руками и повторяя раз за разом, как маленькому Роберу: «Тихо, тихо, все пройдет».
Но ничего не проходило. Голоса звучали еще некоторое время. Но теперь она воспринимала их так глухо, будто бы слова свои мужчины за стеной говорили в подушку. Потом, всего на мгновение, Юбер заглянул в комнату, как если бы собирался ей что-то сказать, да так и замер на пороге, решив, что она спит. И Аньес подумала, что так лучше. Хорошо, что легла. Не придется ничего придумывать.
После дверь закрылась совсем, а еще через некоторое время хлопнула и входная, а она вдруг поняла значение его недавно оброненной фразы: «Если я в Париже, то под рукой». Да, конечно. Его нарочно поселили здесь, недалеко от Отеля де Бриенн, ведь под рукой он – и днем, и ночью. Полное и безраздельное владение Министерства национальной обороны, которое она ненавидела в эту минуту, как ненавидела и Юбера.
И так бесконечно любила, что страшно было заглянуть внутрь – ее бы смело и от любви, и от ненависти, и потому она сосредотачивалась на внешнем.
Но, господи, насколько было бы легче и проще, окажись он булочником. Простым пекарем, как его черноволосый, нестареющий отец.
В квартире стало темно и очень тихо. От тишины закладывало уши и отчетливо слышался звон в голове, впрочем, возможно, это все еще не выветрилось вино. Сколько же она его выпила? А он? Уехал в штаб, к Каспи или куда там еще – после всего что было здесь? Просто так взял и уехал? Не стал ее будить, не сказал ни слова. Развернулся и ушел в ночь, туда, где не до сна. Оставив ее один на один с выбором.
А ведь если бы был рядом, возможно, она остановила бы себя, ничего не начав.
В одиночестве – у нее не получалось остановиться.
Аньес сползла с постели и зажгла в комнате лампу. Его спальня оказалась очень светлой, и это ее удивило. Мебель в мягких кремовых тонах. Под ногами – бежевый паркет. Белоснежные портьеры. Какая-то очень женская комната, совершенно не подходящая ни ему, ни любому человеку его профессии или склада характера. Она вышла отсюда без больших сожалений и, сдерживая себя, направилась на кухню. Пить ей все еще хотелось. Набрав воды в найденный стакан, она, жадно и шумно глотая, опустошила его. Набрала второй, сделала несколько глотков и выплеснула остаток.
Затем коридор. Брошенный на стуле кофр с фотоаппаратом. Она почти не расставалась с камерой, та сделалась продолжением ее рук и частью ее сердца. Собственные глаза – оптические приборы, почти объективы. Мир Аньес воспринимала с точки зрения того, какой из него получится кадр.
Несколько секунд она стояла, глядя прямо на камеру и не делая ни шага.
А после все-таки направилась в кабинет. Зажгла свет. Огляделась, пытаясь сфокусироваться хоть на чем-то, но выходило плохо. Вместо этого выхватывала мелочи, которых не видела, когда они оба были здесь, а он отвечал на звонок. В этом помещении Аньес не находила ничего лишнего. Все сурово и лаконично, как он сам. Большое бюро, несколько полок с книгами, два стула, кресло, диван. Печатная машинка. Бумаги со стола в беспорядке сгружены на стулья.
На бюро разложена большая военно-топографическая карта. Снимков, которые Лионец показывал де Тассиньи, нигде сверху не оказалось, а рыться в его столе она не рискнула. Здесь вообще ничего трогать нельзя. Ни к чему нельзя прикасаться. И должно быть, фотографии, о которых говорили, мужчины забрали с собой, показывать генералу Каспи. Показывать генералу Каспи, как уничтожить Ван Тая, который спас ей жизнь и который доверился ей.
Будь это не Ван Тай… кто угодно другой, тогда она бы не смогла...
Но это он.
Аньес сглотнула и уставилась на обозначения. Юбер определенно имел привычку все помечать красным. Уверенно, жирно, ярко. Она так и воображала себе, как он обводит контуром нужную точку на карте и говорит Антуану де Тассиньи: «Видите? Вот здесь, видите?» Попробуй не разглядеть!
Стараясь полностью остановить поток мыслей в голове, которые, переполошенные, были несвязными и перепрыгивали с одного на другое, она сосредоточилась на том, что делали ее руки. А руки вынимали из кофра камеру. Потом настраивали объектив. Потом жали кнопку затвора. Раз. Другой. Третий. Сколько хватило пленки. Там немного оставалось. И ей было ужасно страшно, что будут дрожать руки, но те, как ни странно, свое отрабатывали уверенно. Плевать, как колотит саму.