Юбер вскинул голову, глянув на верхние этажи своего дома, терявшиеся в сумерках. Последний вечер здесь он был очень счастливым. И все, остальное – детали.
Потом ускорил шаг, подходя, свернул было к крыльцу и замер, остановившись посреди улицы. Ненадолго, но достаточно, чтобы перевести дыхание. Медленно повернулся и посмотрел на другую сторону дороги. Там, припарковавшись под старым платаном, у устремленного к небу всеми своими тремя головами фонаря, стоял темно-вишневый Ситроен, поблескивая в его свете. В салоне – только профиль. Далекий и затемненный достаточно, чтобы не различить черт.
И все полетело вниз, чтобы разбиться вдребезги.
Анри Юбер сглотнул, пытаясь совладать с этим падением, задержаться хоть на миг в воздухе, застыть посреди времени, которое звенело вокруг него.
К черту, не вышло.
Он устало поморщился, выдохнул: «Ну, конечно…» - и зашагал к автомобилю, в котором была Аньес.
Она не шелохнулась. Она не обратила к нему лица. Она так и сидела, глядя прямо перед собой. И лишь когда он оказался в салоне, громко захлопнув за собой дверцу, она вздрогнула и едва слышно выдавила: «О боже…» После чего, словно совсем лишившись сил, вцепилась руками в руль и опустила на них голову, уткнувшись лбом в собственные пальцы, как если бы была на последнем издыхании.
Все стало на свои места.
Ничего больше не нужно. Анри прикрыл глаза и в изнеможении откинулся затылком на спинку сиденья. Так они сидели несколько минут, не касаясь друг друга в тишине и мнимом спокойствии. Снаружи проходили люди, изредка проезжали машины. Несколько раз грохотала дверь его дома. Большая, тяжелая, резная. А потом он услышал свой собственный бесцветный голос, звучавший из темноты, в которую он угодил:
- Ну и что ты теперь хочешь?
- Ничего. Я дала слово ждать.
- Дура. После такого не ждут.
- Я знаю. Я не люблю следовать правилам.
Юбер раскрыл глаза и взглянул на нее. Сейчас она сидела, выпрямившись в своем кресле. Ее ровные плечи заставляли вибрировать подреберье. Раздражали его. Вызывали досаду. Они должны быть понуро опущены, но Аньес и здесь шла против его ожиданий. Впрочем, а на сам-то теперь чего от нее хотел?
- Я слушала твое выступление по радио, - сказала она, все так же глядя прямо перед собой. – Ты хорошо говорил, мне понравилось. Ты так замечательно говорил, что я подумала – все у тебя будет хорошо, а остальное не так уж важно.
- Позволь мне решать, что важно, а что нет. Ты сама уже нарешала.
- Не делай себе еще больнее, Анри.
- Я загадал, - медленно произнес он, - что если ты придешь сама, то ты не виновата. Человек не может одновременно...
- Анри!
- ... предавать и оставаться верным. Человек не может. И я пытался держаться, чтобы не судить. Я до последнего оправдывал тебя. Даже еще сегодня. Еще несколько минут назад.
- Раньше ты был куда умнее. Ты знал, чего я стою. И в Требуле, и потом.
- Да, тогда я помнил, какая ты мразь. Потом забыл.
Аньес вздрогнула, и плечи ее медленно опустились. Это было еще больнее, чем видеть ее несломленной. Впрочем, разве что-то могло сломить эту женщину? С чего бы?
- Ты сознаешь, что натворила? – хрипло спросил он.
- Я... я не буду за это оправдываться. Я жалею только о том, что это коснулось тебя, но даже если бы мне пришлось начинать сызнова – я бы повторила все в точности. Я ненавижу войну. Ненавижу, Анри. Война забрала у меня все, что я любила. Я не могла позволить себе… жить.
Юбер издал короткий и злой смешок. Это ее «жить» задело его сильнее, чем ему бы хотелось. Причинило боль, которой он так желал сейчас избежать, потому что жалеть о ней, вот такой, ему, офицеру, нельзя. Сейчас он не мог простить ее, а после себе не простит жалости.
- И каково это? Стрелять по своим? – глядя на нее пылающими глазами, спросил Лионец.
Аньес вскинулась и ошарашенно приоткрыла рот. Сначала не поверила, потом поняла – правда. Он действительно это спросил, но разве же не сознавал того, что именно заключено в его словах? Он обвинитель? Ему можно?
А потом вздрогнула, осознавая и принимая: только ему и можно.
- Я никогда не стреляла по своим! – отрывисто проговорила она. - Я никогда... я спасала вьетнамцев, но по своим не стреляла.
- Нет, Аньес. Нет. Ты стреляла. Ты стреляла в меня. Ты убивала меня. Это я там, среди тех двух тысяч погибших!
- А ты не стрелял? В их горах, на их земле – ты в них не стрелял? Ты их щадил? Ты отдавал себе отчет, что приказы, которым ты подчиняешься – преступны. Ты! Прославленный ветеран – ты ненавидишь нацистов и все немецкое по сей день. Ты не видишь, что сегодня мы сами такие же? Ты работаешь в штабе, где вы измышляете планы, как их половчее наказать, ты сам хоть немного думал о том, что вы творите?! Что все мы творим, когда…