В непогоду они оставались в доме, и тогда он ставил старые пластинки Рины Китти, Лео Маржан, Тино Росси, Жана Саблона, Мориса Шевалье или Катти Ренар. Они танцевали вечера напролет или сидели, обнявшись и болтая без умолку.
Они мало, но крепко спали и не позволяли себе мечтать о том, что и завтра у них будет целый день и не зазвонит телефон, несущий им новости. И плохие, и хорошие, те сейчас разрушили бы их хрупкий мир и означали бы, что пора двигаться дальше.
Но видимо, мир и создан лишь для того, чтобы быть разрушенным. Он запускает процесс самоуничтожения с момента своего зачатия. Так и человек, едва родившись, начинает обратный отсчет к точке, в которой его не станет.
Это случилось спустя пять дней их тихого счастья, внутри которого разливалась горечь. Телефон зазвонил. Юбер взял трубку и выслушал сказанное. Что-то проговорил в ответ, но Аньес слов почти не разбирала. Она по его изменившемуся лицу поняла – всё. Теперь все. Сердце, как ни странно, не трепыхалось. Оно передумало умирать. Оно снова билось желанием жить, которое подарил ему Лионец, оторвав кусок от своего, едва ли здорового. Но сейчас – ровно и спокойно оно заранее все принимало.
Юбер опустил трубку и медленно прошел к Аньес. Сел возле нее и тихо сказал:
- Арестован артист Жером Вийетт. Три дня назад – на испанской границе. Его обвиняют в государственной измене и шпионаже в пользу Советского союза, сегодня это всплыло в прессе.
Аньес покачала головой и отстраненно ответила не своим голосом:
- Бедный Жером.
- Нет. Не бедный. Он всего лишь получит свое.
- А я – нет.
- А ты – нет. Если бы не его слава, это стало бы известно позднее. Эскриб прочел… решил, что может быть важно... Ты ведь знала Вийетта.
- Да. Знала. Мы работали вместе, - она подняла подбородок и посмотрела на Анри. Они оба слишком хорошо понимали, что это означает, и что отныне самое главное – дождаться других новостей. От Уилсона. И чтобы они пришли раньше, чем найдут Аньес, которую, возможно, уже ищут.
Юбер неторопливо, но весьма целеустремленно накачивался местным бренди и слушал развеселое пение барышни, кутавшейся в драную шальку и подрагивавшей от холода. Плевать на ее осветленные, как у Джин Харлоу[1], волосы и яркий макияж – на лице был отчетлив отпечаток нищеты и обездоленности. Но даже в маленьком рыбацком городке она прикрывалась шиком из довоенных запасов. Платье, к примеру, наверняка перешито из материнского – шелк старый и даже немного линялый, а фасон нет. Подполковник все еще удивлялся – на черта война стране, в которой до сих пор встречаются подобные женщины? Общество сирот и ветеранов. И еще коммунистов. Ни те, ни другие, ни третьи ему не нравились.
И потому он продолжал вливать в глотку алкоголь и думал, что вечер совершенно пропал, уже лучше бы проводил его дома. Но ведь нет ничего такого в том, чтобы неженатый мужчина торчал в кабаке. Они так условились с Ноэлем. Каждую пятницу Юбер ждет в этом баре. Звонки, как бы там ни было, сейчас представляли некоторую опасность и совсем нежелательны.
Эта пятница по счету была второй. Сколько нужно времени на подготовку бумаг, он имел лишь самое пространное представление. Когда-то давно таким же самым образом они вывозили Маргариту Леманн из Констанца в Кройцлинген – Уилсон через мать, обладавшую широким кругом знакомых, нашел людей, которые изготовили для его немецкой любовницы документы. И при помощи отца-археолога организовал перевозку. Операция была проведена грандиозная, ресурсы и связи задействованы немалые – как раз по Ноэлю и его семейству. Но тогда было проще. После войны с людьми и паспортами творилась жуткая неразбериха, и так много народу числились пропавшими без вести. Человек мог раствориться в толпе, взять любое имя и жить под ним, будто бы он кто-то совсем другой. А тот, кем был, считался погибшим или навсегда потерянным. Кроме того, на Маргариту не объявляли охоты – бывшая школьная учительница никого не интересовала.
Что ж, у Юбера баба была дамой непростой. Не нацистка, конечно, но зато каков масштаб личности!
Мысленно послав Аньес проклятие пополам с пожеланием доброго здоровья, этот замысловатый внутричерепной тост Юбер сопроводил очередным глотком бренди и подумал, что пора бы и убираться.
Певица откровенно фальшивила и действовала ему на нервы. Голоса таких же, как он, распивавших горячительные напитки, почти заглушали ее, но лучше не становилось. Звон посуды и шум с кухни довершали всеобщую какофонию. Лионец почти готов был встать, чтобы выползти из кабака, уехать в Тур-тан и там, наконец, получить хотя бы немного покоя и капельку сна. Он устал. Он не хотел быть здесь. И ждать он не хотел тоже.