- А она закончилась?
- Конечно.
- И это сколько у меня подарков?
- Четыре. И твои книги у меня, я брала. Прости, что не вернула к приезду.
- Это ничего страшного, Мадлен.
Она снова задвигалась, дошла до маленького журнального столика, установила на него корзину. Откинула тканую салфетку, которой та была накрыта, и принялась вынимать на стол свертки – с пирогами, с сыром, с вином. Так и не раздевалась. Стояла в пальто и шляпке. И не знала, что говорить, слишком взволнованная и испуганная. Потому что однажды он видел ее такой, какой ей не хотелось бы, чтобы видел.
- А у меня нет для тебя подарка, - проговорил он, оказавшись прямо за ней. Близко. И все еще не представляя, как обнять. Происходящее – ее слова, сдержанность и одновременно многословие – казалось чем-то похожим на кошмарный сон, от которого утром будет болеть голова.
- Пустое. Ты жив и ты приехал. Чего же еще… - удивилась Мадлен, а Юбер вдруг подумал, что голос и правда совсем не ее. И он не знает, как и дальше слушать сипение, вырывающееся из горла. Она ведь мучается, наверное, когда говорит.
- Я не хотел приезжать, откладывал до последнего.
- Я знаю. Я тоже думала, что лучше тебе не возвращаться.
- Ты понимаешь, да?
Мадлен медленно обернулась – ее очередь оборачиваться – и долго смотрела на него. Подбородок ее чуть заметно дрожал. Но глаза были сухими.
- Конечно, я понимаю. Я точно так же боюсь всего. Помнишь, тогда… ты сказал, что жить всегда лучше, чем не жить? Помнишь?
- Нет. Давно было. Я тогда что угодно мог говорить.
- У тебя родителей убили, а ты меня убеждал… - мягко ответила Мадлен. – И сам весь переломанный…
- Ну, раны-то я подзализал, милая, - улыбнулся Юбер. – Да я и теперь повторю, что жить лучше, чем не жить.
- Тогда зачем ты ездил в Индокитай?
- По той же причине, по которой ты теперь мадам Беллар. Чтобы не бояться.
- Ты тоже понимаешь?
- Ты маленький солдат, дорогая. Такая же, как я.
Мадлен протяжно выдохнула и наконец стащила с головы шляпку. Под ней волосы чуть измялись, но это было неважно. Она качнулась в его сторону и уткнулась большим круглым лбом в его грудь, за которой сердце глухими ударами перекачивало кровь – неспешно и вполсилы, будто его подморозило, потому что, горячее и живое, оно должно бы колотиться сейчас, не поспевая за чувствами.
Когда-то давно он очень сильно ее любил. Тогда Юбер в это верил. Сейчас ему даже ее не хотелось. И значит, друг. Завтра утром он съест свой завтрак у тетушки Берты. Днем пообедает с брокером, договорившись о поисках покупателя на дом и чертову лавку. А вечером поужинает в вагоне-ресторане. Это прекрасно, что жизнь спланирована не далее, чем на сутки.
Мадлен – такая же, как он. А себя он не любит.
- Можно я останусь с тобой сегодня? – прошептала она. – Не хочу думать, будто бы мне приснилось, что ты здесь.
- И что ты скажешь своему мужу?
- Ничего не надо говорить. Фабриса до завтра не будет. Он кондуктор, ты забыл? Уехал.
- Вечерним поездом в Париж?
- Да.
- Значит, завтра я поеду не с ним.
Она рассмеялась, и ее смех напоминал то ли кашель, то ли лай по своему звучанию. Юбер и сам улыбнулся и невесомо поцеловал ее висок. Остаток ночи они просидели вместе на старом диване под двумя одеялами и грелись вином с пирогами. Пироги были мясные и очень свежие. Тетушка Берта передала: «Он такой худой, каким даже после плена не был!»
Будто бы она помнила, каким он был после плена! Тогда она была озадачена только Мадлен, которая почти что не жила. Теперь этот «маленький солдат» храбро рассказывал своему кузену, как помогает матери в отеле и больше уже не мечтает о консерватории. Отпелась. Зато стала очень много читать во время отсутствия Фабриса. Он ведь кондуктор, его сутками нет дома. И еще он брат доктора Беллара, который лечил ее после всего. Тут мать была непреклонна. Нет никакого «стыдно», нет никакого «позорно», когда из тебя течет, будто ты резаная свинья.
Да, Фабрис потом узнал про эту историю, но все же был добр к ней, и она очень любила его за это.
«Не так, как тебя тогда», - добавила Мадлен. И он снова понимал, о чем она говорит.
Еще она бормотала, что муж хочет сына, но «Господь пока не одарил их такой милостью», но они все же надеются. Как знать, возможно, рождение ребенка сделает ее мир светлее.
О своей службе Юбер ничего не рассказывал, да она и не спрашивала, чутко понимая, что об этом лучше молчать. Только одно позволила себе, потому что ей тоже нужно было знать: «Когда же они все перестанут?»