На ночь генерал у нее не останется. Он добропорядочный семьянин. Он вернется к жене. Значит сейчас? Или еще не сегодня?
Может быть, и нет ничего. Может быть, ему показалось. Ведь и правда – была же она на той вечеринке.
А на скольких вечеринках был он сам? В доме Риво, в Констанце. По пятницам, когда Симона, делая вид, что ничего не происходит, удалялась на второй этаж отдыхать. Офицеры французской зоны оккупации так отдыхали после службы в те ненавистные, окаянные вечера – с выпивкой, картами и шлюхами. И сигары в генеральском доме водились самые лучшие, какие только можно достать.
Юбер судорожно глотнул и обнаружил себя на мощеной брусчаткой улице. Справа от него, чуть задев локтем и коротко извинившись, торопливо пробежал невысокий паренек и рванул через дорогу. Слева – девчонка с лотком на длинном ремне через шею продавала выпечку, выкрикивая усердно и громко: «Сладкие пироги и бриоши от месье Гиймара! Плетеные булочки, вкуснее, чем в Меце! Горячие еще! Только из пекарни! Саварены с абрикосовым джемом! Птифуры с розовым и шоколадным кремом! Клянусь, лучше вы ничего не едали!»
И вокруг – люди, множество людей, которые все куда-то шли мимо девчушки, надрывавшей и шею, и голос. За гроши ведь стоит, мерзнет со своим нарядным лотком. Не думая, Юбер двинулся к ней. Не иначе скупить продукцию этого безмозглого месье Гиймара, выгнавшего ребенка на холод. Будет чем порадовать семейство Турнье – скормят своим постояльцам на завтрак.
Прямо перед ним, чуть обгоняя и старательно обходя, прошла женщина в теплом кремовом пальто и аккуратной шляпке и оказалась перед малолетней торгашкой чуть раньше него. Что-то негромко спросила, ткнула пальцем в лоток. Еще через несколько минут она ловко подхватила из проворных рук девчонки внушительный бумажный пакет с выпечкой и, расплатившись, пошла дальше по улице. Юбер еще недолго, пока она не скрылась за углом ближайшего дома, смотрел ей вслед. А потом, будто опомнившись, что было духу рванул следом, странно испугавшись, что она совсем потеряется из виду.
Ему повезло – за углом людей не было. И эта – шла одна. В удобных практичных ботиночках, по одежде – ни морщинки, ни складочки, вся такая… правильная, что у него аж рот перекосился, будто поел кислого. Впрочем, ему мало времени понадобилось, чтобы понять, что эдак он сейчас улыбается. Улыбки и такими бывают тоже.
А потом Юбер взял, да и выкрикнул ей вслед на немецком:
- Фрау Леманн! Вот так встреча!
Если она и замешкалась, то он едва-едва успел уловить. Но и быстрее не припустила. Шаг был прежним, почти чеканным. «Умница, Маргарита!» - мысленно похвалил Юбер и, теперь уже вслух хохотнув, прибавил ходу и догнал ее, преграждая дорогу. И наслаждаясь выражением совершенного испуга на ее хорошеньком личике, ставшем, вроде бы, еще лучше, чем он помнил. Она немного поправилась, и ее белая кожа, казавшаяся раньше почти болезненно бледной, теперь походила на мрамор и будто светилась изнутри.
- Ну и куда это вы сбегаете, позвольте полюбопытствовать? – нависнув над ней, с некоторой издевкой в голосе и все так же по-немецки спросил он. – Не узнали, что ли?
- Перестаньте, пожалуйста, - пробормотала она уже по-французски, с жутким акцентом, но явно стараясь, торопливо оглянулась по сторонам, не слышит ли кто, и подняла на него глаза – огромные правильные арийские глазища. – Вас – я узнала.
- Славно выглядите! Французский воздух лучше германского, верно?
- Воздух свободы, господин офицер, - прозвучало почти неслышно.
- Как поживает ваш муж?
- Спасибо, Ноэль вполне здоров и, я думаю, будет рад повидать вас.
- Это прекрасно! – обрадовался Юбер и тут же припечатал ее насмешливым: - Но я спрашивал о герре Леманне. Как он? Есть о нем вести?
Кажется, даже зрачки у нее расширились от одного его вопроса, затопив чернотой густую, глубокую бирюзу взгляда. А свободная от пакета с выпечкой рука вдруг нервно дернулась и легла на живот. И только тогда он заметил, понял. И то, что она немного поправилась, и то, почему светилась – это не кожа светилась, это Грета светилась.
И все, что он мог сделать в таких обстоятельствах, это заставить себя мальчишески рассмеяться и притвориться, что шутка его удалась. Впрочем, и правда ведь – шутка. Даже несмотря на то, что она всегда, с самого начала выводила его из себя присущими ей одной упрямым противлением его желаниям и обреченным смирением перед обстоятельствами.