Лионец мазнул взглядом по прошению, не особенно задаваясь вопросом, чье оно и что вообще происходит. Дураком надо быть, чтобы не понять еще до того, как генерал вошел – после единственного оповещения лейтенанта Дьена. Что ж, Риво его не удивил. Он поступал ровно так, как Юбер и ожидал.
Лионцу же тоже оставалось лишь сыграть свою партию в их развеселой забаве на троих. Он взглянул на своего визави и очень спокойно проговорил:
- Мадам де Брольи отказано во вступлении в Кинематографическую службу добровольцем, господин генерал. Сожалею.
- Чушь! - отмахнулся Риво. – Она славная женщина, умная и очень способная. Я знавал их семейство еще до войны, чудесная была пара. Как жаль, что Бог забирает людей без разбору. Марсель де Брольи вполне послужил бы еще на благо Франции.
- И, тем не менее, ей отказано, - повторил Юбер ровно тем же тоном, что и в предыдущей реплике. Будто внутри него, под формой, под кожей, под ребрами – не клокотало.
- Да, я знаю, Аньес сказала мне. Потому я самолично заставил ее написать новое прошение и хочу, чтобы его удовлетворили.
- Замуж она не вышла? – насмешливо растянул губы Анри. – Помнится, в отказе фигурировало отсутствие разрешения.
- Бросьте дурачиться, - начиная сердиться, потребовал генерал. – Она вдова, отца у нее нет, а…
- … а отчим осужден за коллаборационизм, - перебил подполковник. – Мэр Ренна, господин Прево сотрудничал с немцами в годы оккупации. И, надо сказать, все семейство, которое при нем в ту пору находилось, отменно себя чувствовало. Комитет национальной обороны настоятельно не рекомендует давать ей разрешение на службу.
- Это мне тоже известно. Но я не знаю, известно ли вам, что сама Аньес вместе с матерью нашли способ помочь нескольким еврейским семьям избежать гибели? Черт, да они укрывали канадского авиатора в собственном доме, Юбер! И этим поступкам есть свидетели. Я ведь тоже провел расследование, куда более тщательное, чем ваш драный комитет! Или, по-вашему, это ничего не значит?
Это значило слишком много. Например, что сейчас Юберу хотелось стоя аплодировать этой великой авантюристке – она совсем задурила голову старикану! Что, впрочем, в его возрасте и неудивительно. Удивительно другое – как он еще не вцепился ему в шею. Или как не свернул шею ей. Потому что даже представлять… даже думать об этом… омерзительно.
Спасительница евреев и авиаторов!
Наверное, именно потому, что она спасала евреев и авиаторов, ее попытались избить в кабаке Бернабе земляки. Но последнего Юбер вслух не сказал. Он лишь пожал плечами и продолжил «сражаться».
- Она коммунистка. Смею напомнить, господин генерал, что мы воюем с коммунистами.
- Вы забываетесь, подполковник! – взорвался Риво. – Кто дал вам право поучать меня?
- Прошу простить меня за мой тон! Но, тем не менее, ее сочли неблагонадежной. Допускать таких людей непосредственно к местам боевых действий и давать им доступ к информации, которая, попади она в руки врага, может причинить вред, вот действительно то право, которого у меня нет!
- Вы подозреваете мадам де Брольи… - опешил генерал и тут же взревел: - В чем, черт вас дери, вы ее подозреваете!
- У меня нет оснований ее подозревать, но и доверять этой женщине не стоит.
- Я за нее поручусь, - выплюнул Риво. – Слышите, Юбер? Я. Мое слово что-то да значит, верно? Так вот – я поручусь за эту женщину, коммунистку и родственницу коллаборациониста. Знаете почему? Потому что ее муж был замечательным человеком. Потому что она – любит свою страну. А еще потому что вы, Юбер, хорошо выполняете свою работу – и без моего слова здесь не обойтись.
Лионец молча смотрел на Риво и не знал, что ему сказать, раз за разом прокручивая в голове все помнимые им ругательства. Ругательства, сквозь которые пробивался густой и хриплый, будто бы сорванный голос генерала, пытавшегося сделать из него человека. И довольно успешно пытавшегося. Ему, Грегору Риво, Анри был обязан очень многим в жизни. Слишком многим. Но, черт дери, что ему делать с этой маленькой бретонской идиоткой, которая вздумала, что может позволить себе все на свете только потому, что невозможно пройти мимо ее юбки – так и тянет залезть под подол?
Придушил бы обоих. Только вот мавр из него был никудышный. В конце концов, даже права на ревность у него нет. Лишь черная злость затапливала его мысли и его душу. Гнилая, зловонная, черная злость.
Потому что ему было больно.
Он думал, что уже не бывает больно, а оказывается – вот оно. Оно живо, и оно болит. Сердце. И вовсе не от куска железа, который, бог даст, к нему никогда и не подберется.