- Вряд ли кто-то мог причинить ему вред больший, чем он сам себе причинял своим безрассудством, - рассмеялся А.-Р. и продолжил, будто бы не желая останавливаться, и очень внимательно, ничего не скрывая – ни своих эмоций, ни своего ожидания, смотрел в ее лицо: – С осколком в легком добился, чтобы его отправили в Индокитай. Там его чуть не убил климат, но поскольку и тот не справлялся с поставленной задачей, решил довершить начатое в Дьенбьенфу. Когда генерал де Кастри объявил о капитуляции, отец пошел на прорыв со своими людьми, в живых остались семьдесят три человека. Из целого гарнизона.
Аньес его ожиданий не обманула.
Она медленно откинулась на спинку стула и заставляла себя дышать. Раз за разом втягивала воздух. И повторяла про себя: «Это было в пятьдесят четвертом. Дьенбьенфу – это весна пятьдесят четвертого. Семьдесят три человека. Пятьдесят четыре – семьдесят три».
Она жила в Москве и так искренно, почти по-детски радовалась победе вьетнамцев. У нее тогда еще и Зины не было. Она была счастлива в своем одиночестве, истинном и благословенном, вслушиваясь в речь говорившего по радио диктора. И совсем не знала, не думала, не могла предположить или, может быть, не хотела… Восьмого мая Хо Ши Мин прибыл в Женеву. Франция вынуждена была… Франция вынуждена… А за день до этого – семьдесят три человека из целого гарнизона.
Аньес подняла свои сделавшиеся совсем больными, чего уже и очки не могли скрыть, глаза и выдавила:
- Вы говорите, он сетовал на то, что без формы был нехорош? Какая глупость…
Юбер медленно кивнул ей в ответ. И кажется, был вполне удовлетворен ее реакцией. Господи боже, кто кого пришел спрашивать?!
- Мама с вами согласилась бы, - произнес А.-Р.
- Его больше нет, правда?
- Давно. У него было скверное здоровье, очень скверное. И последние годы ему тяжело жилось. По-хорошему надо было оперировать, но сначала врачи не брались – осколок находился слишком близко к сердцу, а потом он сам уже не хотел. Говорил, что сроднился. Ему пятидесяти не было. Как-то стало плохо дорогой от Дуарнене, он страдал сильной одышкой. В таком состоянии за рулем трудно. Въехал на повороте в придорожный столб.
- Разбился?
- Нет… немного машину помял. Но от удара осколок сдвинулся и прикончил его. Я думаю, он был страшно доволен по этому поводу – такая смерть хотя бы получилась быстрой. Отец иногда говорил, что ему не хотелось бы… не хотелось бы медленно умирать.
- Да… Лионец никогда не любил, чтобы медленно… он был очень… скорым человеком. Скоро судил, скоро прощал. Скоро принимал решения.
- Вам плохо?
- Нет, я же даже не плачу.
Она и правда не плакала.
Юбер родился в ноябре, и значит, сейчас ему было бы только шестьдесят три. Она без малого тридцать лет живет в Москве и, по крайней мере, половину из этого времени – его нет на свете. Какая интересная вышла математика. Пятьдесят четыре – семьдесят три – восемьдесят. И вот теперь бойкот.
Нет, она не плакала. О чем плакать? Ей даже не плохо. Она, наверное, и лица не помнит – разве только во сне по отдельности его черты. Так откуда такая уверенность, что этот А.-Р. не похож? Да и надо ли ей знать?
- Я очень хотела, чтобы Анри прожил хорошую жизнь, - бесцветно сказала Аньес. – Вы думаете, она была хорошей?
- Я знаю, что у меня было хорошее детство. И хорошая юность. Вряд ли это могло быть возможным, живи он по-другому. Значит…
Да, конечно. Это много значит.
Совершенно все имеет значение. Все поступки, совершенные в прошлом, приводят в определенный день, которого иначе не случится. Ее поступки здесь. В ресторане «Золотая рожь». В мужчине, носившем имя Анри-Робер. У него глаза – серые. И под отросшими волосами совсем не видно ушей. Впрочем, уши-то могли и выпрямиться.
Нужны ли еще доказательства? Зачем доказательства? Кто просил доказательств?
И все же Аньес сидела и вглядывалась в него так отчаянно, так горячо, как если бы ее взяли и запихнули в собственный же разум, когда он был на тридцать лет моложе. И заставили снова чувствовать себя собой, а не чужой женщиной, имя которой она носит половину жизни. И дали возможность спрашивать то, чего ей никогда за все это время не хотелось знать, потому что оглядываться нельзя. Что толку смотреть в прошлое, когда надо идти вперед, дальше, туда, где еще не была?
Но эти незаданные вопросы бились в ней и заставляли сжимать зубы, лишь бы молчать.
Кто твоя мать?
В каком году ты родился?
Кто воспитал тебя?
Почему твой отец в пятьдесят четвертом все еще воевал?
Почему он не был с тобой и той женщиной, которая тебя родила?