Яркие пятна перед глазами – тоже из той жизни. Вот так они и переливались. Блестящие фигурки среди еловых ветвей. И можно обнять маму и вдохнуть запах ее духов, таких же мягких и теплых, как она сама.
- Что, де Брольи? Разморило? – услышала Аньес и дернула головой. Рядом оказался один из конвоиров. Тот, который ратовал за обезглавливание. – Не бабское это дело, де Брольи, а? Что им вздумалось такую дрянь снимать! И как назло, вашего Кольвена не было!
Изображать бравого вояку бессмысленно, это она понимала. Потому только пожаловалась вполголоса:
- Курить очень хочется…
- На пустой желудок – потом дерьм… плохо будет. Идите лучше спать. Вас теперь вряд ли тронут.
- Который час?
- Пяти нет.
- Так быстро?
- Да ведь и дело-то не хитрое. Пиф-паф! И все, баста. Давайте ваш штатив, помогу.
Аньес слабо улыбнулась.
- Не нужно, я сама. Спасибо вам.
С этими словами она оторвалась от стены и сделала несколько шагов, после чего снова остановилась. Звон из ушей переместился куда-то в самую глубину головы. А это ведь у нее мозг еще внутри, а не снаружи.
- Вы понимаете по-вьетнамски? – спросила Аньес.
- Очень немного.
- Поняли, что он сказал?
- Что сегодня будет хороший и солнечный день. И еще что ему жаль уходить, не увидев, какое солнце будет светить над Вьетнамом, когда они нас погонят.
- А они нас погонят?
- Да черта с два! – расхохотался конвоир, и она тоже улыбнулась в ответ.
И стала считать шаги до своей комнатенки. Сбилась на пятом десятке. Отворила дверь. Прошла внутрь. Прислонила штатив к стене, сложила свои камеры на стол. И рухнула в постель, едва сняв обувь. Так она пролежала всего минутку. После этого снова подхватилась, понимая, что до сортира не добежит и выдергивая миску, которую использовала, чтобы стирать и мыться, из-под койки. Ее вывернуло. Ей нечем было рвать, но ее рвало. Просто желудочным соком. Горьким, попадающим в нос, заставляющим слезиться глаза. Текло отовсюду. И ей казалось, что совсем немного – и сама отдаст богу душу.
Но, как известно, беременность едва ли считается смертельным диагнозом.
Когда Аньес снова откинулась на подушку, она несколько долгих минут внимательно смотрела в потолок. Потолок был беленый, а стены выкрашены унылой коричневой краской. Нужно освежить лицо под краном, почистить зубы, избавиться от отвратительного запаха, вымыть миску. Но она уложила ладони на чуть жесткую простыню и потихоньку водила по ней пальцами. Белье недавно сменили, ей казалось, оно даже немного хрустит после стирки. Белье чистое – она нет. Нужно пойти и умыться.
А между висков раз за разом долбит это страшное слово: беременна.
Она беременна.
Все в этом мире с ней – неожиданно и не ко времени. Все в этом мире с ней – невпопад и незачем. И несправедливо. Сейчас – несправедливо настолько, что хотелось плакать.
Как такое вообще могло произойти?!
Она не беременела от Марселя, хотя когда-то они мечтали о ребенке. Пусть сегодня, зная, что произошло с ними потом, Аньес была уверена – это к лучшему, что ей не приходится в одиночку отвечать еще за одного маленького человека, которому сейчас могло бы быть никак не меньше восьми лет.
Она не беременела от Гастона, хотя меры предосторожности тот давно уже не соблюдал, лишь поначалу озадачиваясь тем, чтобы его сперма изливалась подальше от ее гениталий. И это тоже к лучшему – господи, ну что бы она делала с ребенком такой сволочи, как Леру?
Она не беременела еще от двоих мужчин, в краткой связи с которыми находилась в годы оккупации. Один из них был тем самым канадским летчиком, которого она выхаживала в Тур-тане и которому впоследствии помогла бежать. Второй – СС-бригадефюрер, временно, буквально на две недели, поселенный в их реннской квартире. Робер Прево попросил обходиться с ним уважительно, быть милой и очаровывать, «как ты умеешь, дорогая». Аньес перестаралась. Исключительно в знак протеста, чтобы шокировать посильнее собственную семью, терпевшую немцев под боком. Вынужденная помалкивать в основном, здесь уж она расходилась не на шутку.
И все же ни от одного из них Аньес не понесла.
Даже от все того же чертового Лионца не понесла два с лишним года назад, когда особенно не задумывалась бы над тем, как поступить – нашла бы врача и дело с концом. Дети не входили в ее планы. И тогда она еще не любила.