© Перевод П. Грушко
Среди лужаек, в юбках голубых,
Под башнями в колледже вашем строгом, —
Вольно вам верить дряхлым педагогам,
Брюзжанью их.
Повязкой белой волосы убрав,
Не думайте о днях в их беглой смене,
Подобно птицам голубым, чье пенье
Не молкнет среди трав.
Цветите, голубейте в добрый час,
Но я — кричать хочу, забыв приличья:
Как мимолетна красота девичья,
Никто ее не спас!..
Есть женщина — ей холодно и в пледе,
А речь ее отрывиста и зла,
И глаз голубизну застлала мгла,
А ведь еще недавно эта леди
Красивее любой из вас была.
СТАРЫЙ ОСОБНЯК
© Перевод П. Грушко
Словно лазутчик, тая́ под невинною миной
Взгляд чужака, я брел, любуясь тайком
Старым домом, царящим над далью туманной,
Воздух его застойный дразня табаком.
Здесь древность, после тошнотных шато над Луарой,
Светилась по-новому: это была красота
Не для дошлого доки, чьей эрудицией серой
Воспитанная публика по горло сыта.
Здесь было одно из южных поместий: вдоль склонов
Ни аркад, ни башен, ни строгих защитных валов,
Достаток (но голуби вместо ленивых павлинов),
Обряды мрачные (вместо пышных балов).
И вправду, наверное, здесь же, в поместье,
Были надгробья, сюда катафалк привозил
Здешних усопших. Казалось, ты на погосте,
Если б не жимолость, вьющаяся между стропил.
Надежность сквозила в прямизне его линий,
То скрытых деревьями, то проступавших вблизи,
Цвет кирпича был цветом долгих агоний.
Его недреманное сердце за зелеными жалюзи
Взывало: хотя я давно уже необитаем, —
Моим будуарам, удобным для человеческих чад,
Грешно пустовать, пугая прохожих застоем,
Войди, человек, обнови мой старый уклад…
И с безрассудством того, кому судьба улыбалась,
Я бронзовым молотком попросил у дверей
Впустить меня и — как подаянье, как милость —
Дать каплю мудрости из его замшелых ларей.
Напрасно. Безмолвие отозвалось печальным
Биением сердца, но разве холодный отказ
Смирит археолога в его блужданьях по штольням,
Где даже тупик не отнимет надежды на лаз?
«Старая леди больна», — сказал мне худущий,
Закутанный, хмурый привратник, схожий, как брат,
С кривою служанкой и садовницей тощей,
Просившей покинуть господский готический сад.
Старое зданье неотвратимо ветшало. Щебенка
Газон погребет, как листва, на веки веков,
И летописца не встретит ни госпожа, ни служанка,
И антиквар не потрогает выщербленных черепков.
И я о себе подумал, увидев, как нежно
Перышком ветхим в истому полдня дымок
Вьется из трубки, — и, вздрогнув, вышел отважно
В мир, не менее зыбкий, чем этот мирок.
КОНРАД В СУМЕРКАХ
© Перевод П. Грушко
Конрад, Конрад, что ж ты, старина,
По сырому саду бродишь дотемна?
Трешь напропалую озябшие колени,
Словно хочешь отогреть вешнее виденье —
Лес Арденнский в памяти пробудить от сна.
В старческом загривке невралгия ноет,
Булькает насосом Конрадова грудь,
По щиколотку ноги в листве и перегное —
Конрад, Конрад, об астме не забудь!
Толстые стены выведены ровно,
Не поленья у него в очаге, а бревна;
Теплые шлепанцы, трубка с табаком,
Поджаренные хлебцы, масло, вдосталь чая.
Жаль, спина у Конрада не совсем прямая,
И глумится осень над бедным стариком.
Осень в наших краях — до чего пустынна!
Не сыскать на земле ничего бедней
(Даже под землею, где вода и глина):
Как ботва намокшая, цвет у этих дней,
Что, дымя в камине, не согреет дома,
Как тряпье, истлевшее на сыром ветру;
Лица у людей — как блеклая солома,
Мокшая под ливнем, превшая в жару.