АНТИЧНАЯ ЖАТВА
© Перевод В. Топоров
Уже пожухнув, держатся листы.
Настала жатва; чем богата нива?
Горстями зерен, собранных ревниво.
Страна стара; поля стоят пусты.
И горсточка людей — сухих, как эти
Скудные злаки; и одних на свете.
«Накаркает погибель воронье».
Пусть чудится повсюду птичье пенье
Юнцам — презренье к смерти есть забвенье.
А что она сулит нам? — Забытье.
Терпенье — вот единственная вера.
Все остальное — глупая химера.
А почему так тучен этот клок Земли? —
«Здесь похоронены герои-
Конфедераты, эту землю кровью
Смочили». — А! — Трубя в Роландов рог,
Взыграла память старческая. В клети
Сердец пересыпают лихолетье.
Охотники Роландов ритуал
Еще блюдут. Их рог, их псы, их ружья,
Их рыцарская праздность. И обложат
Лису. И, уповая на финал
Не меньше, чем они, она помчится
Кругами, как вакхическая жрица.
И все ж вначале жатва; желтизна
Бронзовочасья Господа и поля —
И зарожденье смертоносной пыли,
Уже готовой опуститься на
Растения, камения и лица.
Мечтатели, пора поторопиться!
О юность голорукая, трудись
Над бронзой поля. Это изобилие
Недолгое, меж зеленью и пылью,
Есть символ Богоматери. И мысль
О том, что воздаянья по заслугам
Нет на родной земле, отринь с испугом
И в исступленье клятву прокричи:
«Да будет град, и снег, и лед по рекам,
Но недостоин зваться человеком
Тот, кто забыл, что вечно горячи
Лучи любви небесной, и за сотню
Чрезмерных благ удел покинул отчий!»
И у Нее — морщины на лице.
Но любит нас — сегодняшних, вчерашних,
Мелькнувших, пусть на миг, на этих пашнях,
Навек пропавших. Думай о конце
Своих трудов и дней в боях и брашнах —
Бесстрашней думай. Думай о Творце.
ЧЕЛОВЕК, ЛИШЕННЫЙ ЧУВСТВА НАПРАВЛЕНИЯ
© Перевод В. Топоров
Дам растрогает твой рассказ:
Как герой напал на колосса,
Неприступного, как утес,
И погиб, но не праздновал труса.
Знаю жалобней: как один
Благородных кровей цыпленок
С нежной юности до седин
Попадал впросак, как ребенок.
Он заслушался птичьим пеньем,
Он под солнечным светом взмок,
Он природы своей не понял,
Соответствовать ей не мог.
Ржали лошади от восторга
И людишки от счастья жить,
Он же морщился от касторки
Человечьей и конской лжи.
Панацеей была б женитьба,
По, наслушавшись о любвях,
Он испытывал к дамам, хоть бы
К самым ласковым, злость и страх.
Из невестиной спальни, критик
Ее тайных сердечных ран,
Он, холодный, как Лета, вытек
В Ледовитейший океан.
Где б он ни был — хоть в бочке меда,
Хоть на небе седьмом — везде,
И подавно среди народа,
Был в отчаянье он. И где
Было помнить ему о крыльях
Милых ног и воздушных рук.
Он бежал от нее, как кролик,
И считал: это ловкий трюк.
Как античный певец на бронзе,
Раздираемый на куски,
Он пытался в стихах и в прозе
Вызнать имя своей тоски.
В ад отправленный, он не ведал,
Ни зачем, ни хотя б за что,
И в смущении проповедовал
Убедительное Ничто.
Неожиданно и стремительно
Он вернулся к своей судьбе —
Для кого-то обворожительной,
Для него — недурной собой.
Но в объятьях, в тепле, от таянья
Был далек он, как никогда,
И лелеял свое отчаянье,
Как сорвавшаяся звезда.