Мир изголодавшемуся котенку на пороге,
ибо любви к миру мы преисполнены, —
извлечение из уличной мороки,
сильно смахивающей на преисподнюю.
Безотказные приемчики косоглазой
судьбы, убивающей нас не сразу,
но разворачивающей перед нами морщинистый список
наших ошибок, помарок, описок,
полный сюрпризов!
И все же это искусное сведение на нет
лжет не больше, чем тросточкин пируэт.
На светопреставление не купишь билета.
Берете за душу и ведете, где свет
погашен, монашенку-душу раздетой.
Игра есть игра, но Граалем смеха
бродит луна по одиноким аллеям
над пустыми сосудами смертного праха.
Побоку — похоть, победа, потеха.
Лучше бездомного котенка пожалеем.
БЕСТИАРИЙ СПИРТНОГО
Когда вино смывает сон из мерно
горчицу дней скандирующих глаз,
оправдывает зренье неизменно
тот леопард, что выпрыгнет из нас.
Дома и люди в зеркале графина,
на брюхе у которого лежу,
а он — урчит. В ладоши звездам винным
я хлопаю и тени их лижу.
Путь от Большой Медведицы до Малой
(панели стен из снега и желтка).
Пинцет улыбки рот раздвинул алый,
ее глаза — бубенчики. О, как
он пьян, она юна, как время вяло…
Где рычаги, какими движим змий,
чья кожа — оттиск времени — пятниста,
лазурь вкруг глаз и, черт меня возьми, —
чьих волхвований в небеса вонзится
стрела: его иль — пущена людьми?
Подмигивают мне в окно обманы,
и ревности ее колючий еж,
хлеща из блюдца, хнычет, в стельку пьяный,
и чуть ли не хватается за нож.
Уходит август, плюхаясь в туманы.
Вино живет в алькове, в алтаре,
творя свою чудовищную волю.
Тела не просыхают на заре,
как рюмки, и, стигматами раздолья,
резцы разгрызли роз смятенный куст.
Стакан мой пуст! о, дивные ублюдки,
плодимые свободой, что сулит
вино — пропутешествовать навзрыд
сквозь мирозданье без чужой побудки!
В моей крови, за трезвости порогом,
колотится в капкане чистота,
колоколов святая простота
наяривает адом и пороком,
яд изрыгают, рыкая, уста:
«Проклятье вам, исчадия искусства!
Коктейль из желчи, страсти и тоски!
У вас есть зубы, у земли — клыки,
они острей. Пространства сквозняки
закрутят смерч, и место станет пусто,
когда воздастся людям за грехи.
Восстаньте, кто стоит, из лютой скверны
опивков и объедков и в стакан
плесните кровь из горла Олоферна,
а не твоей, Креститель Иоанн.
Вспорх страсти! ты обманчив и недолог! —
Уже занес булавку Энтомолот».
НА БРАКОСОЧЕТАНИЕ ФАУСТА И ЕЛЕНЫ
I
Порою Мысль не блещет новизной,
но медною монетой в миллионах
расходится вселенскою казной,
поделена на день с его делами
и думами, на мастерский бейсбол,
на шифр стенографисток, на цитаты, —
и надо всем то ль нимб, то ль ореол,
и крылья то взлохмачены, то смяты.
Под воробья причесаны крыла
у Мысли; вирши вышвырнуты напрочь;
опушки дня, одышки мостовых,
битком набитых, зори альпинистов
и жемчуга искателей — насильно
уведены в аптеку и в цирюльню,
а проявитель вечера так темен,
что оттиски, как девственность, бледны.
Такова картина мира для тех,
кто расхристан любовью к вещам
несочетающимся…
И все же, забывая заплатить
подчас за путешествие в трясучке,
трясешься в ней, чтоб чашу зла испить.
Там Ваши очи чуть ли не внезапно,
едва ли не повсюду предо мной —
щедры, хоть неуступчивы отныне, —
и вроде бы веселье за окном.