Таков мой путь дотронуться до Ваших
рук, пересчитывающих все ночи,
оставшиеся из уже пропавших с
зелеными разводами реклам.
Чернеет в глубине ночных артерий
кровь радости, густеет кровь потери, —
я просыпаю лунный свет речений
на снег, уже коснувшийся очей, —
и наступленье сна как преступленье.
Взаимопревращение вещей
и Ваш глубокий стыд, когда экстаз
живот и члены радугой потряс
и хлынул горлом света и дождя…
Неотвратим чудовищный зазор
меж тела с телом, голубой прилив
той крови, что течет, полузастыв, —
так твердь, светясь, перетекает в смерть.
Но я хочу Елену удержать,
исчезнувшую от единой мысли
о том, что узы жарких рук не так
прочны, как почва или жизнь железа.
Елена, или жарче тот огонь,
что жжет в цепях погибели, не плена,
вдали от миллиона жадных глаз,
белей, чем грады белые, какими
прошествовала, руша на себя
вселенные отдельных одиночеств?
Последний взор, прикованный к тебе,
прими, не обделив его, зане
таинствен и единствен он и не-
приметнейший, но целый мир в огне.
II
Медный гипноз этих труб вокруг,
топот тарелок, и радость ног,
и магнетизм этих тремоло —
опера-буфф на полный звук!
Что за пассажи! и рикошет
с крыши на крышу. Зачем Олимп,
если в раю, и ведет восторг…
Рыщут амуры-негры меж звезд!
Тысячи светов сбивают с ног
там, где мелодий обрушен град.
Тени витают, и сыплет с них
снег проигравших игральных карт;
легкий галоп до рассвета светел —
переполох унимает петел.
Попросту, попросту — коловращенье,
новые поиски и приключенья,
пьяным кларнетам гульба по губам, —
столь же изящно, без тени стесненья,
пали со мной, как вступили в Пергам.
Бег облаков над Эгейскою далью —
дивен и дивно неведом уклад.
Вся безмятежность, Вы восседали
в кресле-качалке, и рушился град.
О, я познал эмпиреи металла,
райских кукушек малиновый звон
над барабанами эсхатологий,
дев о кончине улыбчивый сон,
тенты на пляже и отпрыск лебяжий —
первоизданье гротескных времен.
Музыка эта меня будоражит.
Вечной виною и вечной весною
песня сирены из пламени свеч:
располосованная новизною
встречи — мы жаждем, наследуя, встреч.
Хмуростью ль этой ответим улыбке —
той конькобежицы по небесам,
чертящей в бурю узор без ошибки.
III
Вершительница судеб в дивной шляпке,
где я зарю встречаю за рулем,
в ущельях тьмы, искусница смертельных
запутанных и нежных номеров,
твой шепот не рядится в сталь —
убийца
во имя веры! и тебе разбиться,
как смертному какому-нибудь, час.
Но дай, как ветру, вырваться, излиться
тоске и состраданию из нас.
Мы мчимся,
из скорости искро́ю рвется смерть,
и шестерни визжат от напряженья, —
мы мчимся по дорогам, схаркнув злость
лужей на луг, мы мчимся, глядя дальше, —
воронки слез, пустынные дома,
похожие на верных и забытых
уже старух — ведь время не щадит их.
Мы не забыли, снайперша, ни тех
ветвей внезапных, ни воздушных долов,
ни куполов червонных городов!
Наперерез обрушенному небу
открыть огонь — отступится волна,
скала отхлынет, где промчимся вихрем.
Мы выжили, об этом не прося,
и настоим на праве говоренья,
пока сырая темная стезя
не вынесет в бессмертье и Десница
скользнет с ресниц Елены на чело —
насытить немотой и благодатью.