Утюг, махорка и одеколон —
в Типерери, небесный новобранец!
Душе пора укладывать свой ранец,
пока вокруг колокола и плач
и прах земной — остыть ему — горяч.
Пуп серповидный неба над водою;
рукой Эразма невод заведен,
искрит мотор лозы и розы крови,
фонтаном брызжет новое вино,
ты крал ее, губительницу Трои,
ты брал ее, но это все давно.
Так высмей покаянье жалких дней,
наложенное на ее дыханье,
на то, что было златом, — а ценней
ее волос — нет злата у теней.
Восславим времена, когда рука,
круша и рушась, молотила небо,
за пядью пядь, отчаянья поверх,
превозмогая торги, речь и грех.
БРУКЛИНСКОМУ МОСТУ
С которых пор, дрожа, рассветный хлад
накалывает чаячьи крыла
на черные булавки? — Там, где своды
неволи возле Статуи Свободы.
Отказывает зренье — столь чиста,
и призрачна, и парусна чреда
и пестрота переводных картинок,
а день вдали — размытый фотоснимок.
Я вспоминаю фокусы кино —
ту спешку, тот мгновенный проблеск сцен:
быстрей, быстрей, но скрыться не дано,
и — новый пленник тех же самых лент.
И, в серебре, над миром, над заливом,
поверженный в сраженье исполин,
ты держишь рабства мирную оливу,
ты — поступь солнца, но пришел Навин.
Самоубийство — это ль не ответ
Содому и Гоморре? Пузырем
рубаха раздувается на нем,
победно оседлавшем парапет.
Твоих зубов размашистость акулья
вгрызается в дырявые дворы,
и Северной Атлантики пары
с тебя дымы и домоседство сдули.
И горестна, как эти небеса
еврейские, твоя награда. Рыцарь,
легко ль держать оружье на весу,
когда не смеет битва разгореться?
О арфа, и алтарь, и огненная ярость!
Кто натянуть сумел подобную струну? —
Трикраты значимей проклятия пророка,
молитвы парии, повизгиванья бабы.
Огни твои — как пенки с молока,
вздох звезд неоскверненный над тобой,
ты — чистая экспрессия; века
сгустились; ночь летит в твоих руках.
В твоей тени я тени ждал бесслезно —
лишь в полной тьме тень подлинно ясна.
Город погас иль гаснул. Год железный
уж затопила снега белизна.
Не ведающий сна, как воды под тобою,
возведший свой чертог над морем и землей! —
Ничтожнейший из нас все ж наделен судьбою,
убою подлежит и верует порой.
РЕКА
(…кричат рекламы, уплывая прочь —)
Застолби свое имя на вывеске,
братец, наляпай, не таись, назовись,
стань Текстилем или греком Лакикраски —
маски долой ради всеобщего блага! Тягу
дал Берт Уильямс от новорваных афиш.
Шиш! наворуешь цыплят, а поэту
завалящего крылышка нету —
ишо чаво! на тысячи миль вокруг
ночной сплошной телеграфный стук —
Фордисоны и Эдифорды
и стремительные головоломные кроссворды
мордой в небо: в то время, как скорости
растут, хворости гнетут, а коммерция и Святой Дух
в каждом радиоприемнике услаждают слух,
а Северный полюс попух,
а Уолл-стрит и непорочное зачатие до трех часов ночи
и прочие услуги на дому и — прочь,
к чертям, от церковных окошек, и кошек, и, господи
прости, дух бы перевести… как прикажете… ку-ку?
Вот тебе двадцатый век, вот тебе
предприятия — и одно безнадежное:
три оголодавших уставших мужика
таращатся на рекламы родимчиками в облака —
рекламы или кометы: шмыгнули хвостом — и нету?