(для тех, кто бродит с адресом вдвоем)
Последний мишка из лесов Дакоты,
хлебнув картечи допьяна, утек.
Стальных тисочков ювелирная работа
из вен пустила тикающий ток.
А все ж напитки не чета и четкам:
не выпьешь реку, а ручей — вполне,
ища ключи к своей души загадкам
или, быть может, мира засыхающий исток.
По компасу — но в камбуз: жвачка штатов —
Огайо, Индиана… мерзкий вкус…
Киталия. Германция. Эвбрус.
Желание блеснуть и полоснуть
по времени блесною техновспятий
вбивает крючья песен им во грудь,
и ветра вертелы визжат в любом куплете:
Прощай, Кентукки, и Денек вдвоем,
и Прем, куда попрем. Я внемлю этот гром,
и вот дружок, с двуствольным глазом кольта,
о господи, твердит, люблю я дыню со льда!
Хмельные тучи брызжут над землей.
«Была старушка Салли молодой,
а дело было, парни, в Луизиане…»
«А дело было у тебя по пьяни», —
заначку предпоследнюю на стол.
«Люблю ловить форель с утра, — хлебнул, —
местечко знаю». Грустно-деловитый,
костер затопчет и потрет свою
причинную бородку…
Узнаю
консервный, точь-в-точь папенькин, заводик… —
Над заводью, где удочки заводят
бродяги бородатые, заведены
не заводить ни дома, ни жены,
а лишь случайный промысел — за водку.
Любой из них — дитя, подобно мне,
седлающее деревянную лошадку,
цепляющееся за невзрослость служб,
закинувшую их в такую глушь. —
И кулаки гремят, как погремушки.
(…к ней прикоснувшись, знаешь, кто она —)
Они коснулись, может быть, разгадки.
Антарктика и Арктика страны —
щедрая плоть под исполинским ливнем;
глаза как фьорды, и о «фордах» речь.
Как не промчаться на такой лошадке,
как грудь ее руками не разжечь —
серебряную, дымчатую, — мимо
Долины Спящих, — и обрящешь Юг
и Запад, — мчусь я полночью родимой,
от керосина уносимый ламп
(о Ночь, меня повергшая на лоно!),
забыв во сне ее прозванья штамп.
Что налетает — поезд или пламя?
Но из ее груди я слышу вопль.
Под гривой ветра детский плач в вигваме —
но разлетелась тех династий опаль.
Мертвое эхо! плоть ее нагая,
змий времени, стекающий с плечей,
из кос орлиных скорость исторгая…
(…и не преданья, памятные предкам…)
Былые божества дождя и града
лежат, свернувшись, в мертвых озерцах, —
вокруг скользят безглазые наяды, —
подняться б, как зерну, в младенческих слезах!
Железных Гор окружье. Чем питаться
обманутым обманщикам-богам?
Железом, что ль? До них не достучаться
киркам и динамитным порошкам!
А пульманы подносят отбивные
из чистой стали. Рот раскрыл туннель —
дымятся блюда, стынут заливные
луга, а если выветрился хмель,
на пересадке водка и постель,
а утром новый поезд — до Каира
в штате Огайо. И на Теннесси есть.
А если лето, если мух не счесть,
бриз освежить изволит вашу честь
от похоти речной. И тут же грянет
Билл Бабник, Бравый Джо — кто что затянет.
А если в гору ваш великий полоз
с великою одышкою пополз,
в окно просуньте волосатую ручищу
и спойте Нашу славную речищу.
А вы, Шериф, Палач и Проводник,
жуя табак, сопите веселее:
Река пропоит вас — и вас! — троих,
из вечности своей ни капли не жалея.
Всем скопом обсчитать судьбу нельзя,
у нескольких же — выйдет преотлично,
ведь и в раю рванет Дэн Мидлэнд тормоза,
спустив на тормозах все райское величье.
Мы следопыты — времени назло,
первопроходцы первозданной пены,
трудами нашими страну не развезло,
но мы доподлинней пловцов по Иордану.