— четверостишие построено на звуковом и содержательном противопоставлении самых простых и прямолинейных слов «праздной болтовне», которая, утверждает Некрасов, равносильна соучастию в кровопролитии.
У Федора Тютчева в «Последней любви» рифмы, неприметные и почти тривиальные, умышленно отступают в тень, оставляя на авансцене чрезвычайно сложную и неожиданную ритмическую структуру текста.
У Александра Блока в первой части исключительного по чувственной откровенности цикла «Черная кровь» рифма кровь — любовь завершает серию парных рифм, открывающуюся редкой тавтологической рифмой (одно и то же слово — в данном случае местоимение «мне» — дважды подряд оказывается в конце строки, рифмуясь само с собой). Таким образом стихотворение обращает внимание на состояние субъекта, который переживает несколько сменяющих друг друга и снова возвращающихся состояний, из которых он не может вырваться. Это постоянное возвращение одних и тех же эмоций подчеркивается предсказуемыми рифмами.
Перечень поэтов последнего столетия, сознательно обратившихся к этой самой банальной и стертой рифме в русской поэзии, занял бы слишком много места, но можно упомянуть Виктора Соснору, в стихотворении которого «У моря, у моря, где Рим» сошлись, кажется, все самые изощренные и неожиданные разновидности рифмы, так что отказ от этой изощренности обозначает концовку стихотворения.
Таким образом, никакая рифма (впрочем, это относится и к любому элементу стихотворного текста) не хороша и не плоха сама по себе: ее необходимость определяется ее ролью в контексте всего стихотворения, и эта роль тесно связана с содержанием текста и, в частности, со значением рифмующих слов. «Рифма возвращает вас к предыдущей строке, заставляет вспомнить ее», — писал Маяковский, придававший самое серьезное значение изобретению небывалых созвучий, но всегда решавший с их помощью смысловые задачи:
— создавая образ нью-йоркской жизни прямым переносом в русский текст английских слов и выражений (take the subway, take the elevator), поэт, естественно, ставит их под рифму — в самую сильную позицию, где они привлекают максимум внимания. Но эта рифма гораздо более глубокая, чем кажется на первый взгляд: элевейтер в четвертой строке как бы созвучен словосочетанию электрический ветер, а звуковая группа вей перешла в него из второй пары рифм. Благодаря такому сплетению двух рифменных пар на концах строк отчетливо прочитывается, как веет ветер.
Итак, рифмующие слова могут взаимодействовать друг с другом не только по звучанию, но и по смыслу: недаром Ю. Н. Тынянов называл рифму «ритмическим сравнением». Часто слова рифмуются по контрасту значений, и этот контраст таким образом подчеркивается и усугубляется: И бронзовый поэт, стряхнув дремоты гнет, / С подставки на траву росистую спрыгнёт (Иннокентий Анненский), Без осадка пытливый дух / Растворится в облаке мух (Александр Беляков). Порой одно из рифмующих слов «заражает» другое своим значением — например, у Иннокентия Анненского:
— угрюмой названа свеча, но по сути, благодаря рифме, это определение относится и к мыслям, от которых отбивается субъект.
Доступны рифме и более тонкие эффекты. Возможна, например, рифма-цитата, отсылающая к другому стихотворению, в котором именно эти слова уже рифмовались (17. Поэтическая цитата и интертекст). Такая рифма должна быть достаточно редкой и узнаваемой. Например, рифма на Ордынку — в обнимку впервые была употреблена в стихотворении Иосифа Бродского «Рождественский романс», и когда Николай Байтов в стихотворении «Высокий военный…» повторяет ее, то «привязывает» свой текст к тексту Бродского, обращая внимание как на сходство (в обоих стихотворениях кто-то перемещается по Москве), так и на различие (Бродского интересует панорама предстающих взгляду картин, а Байтова — вопрос о том, кто и как эти картины видит).