Даниил Хармс, 1905-1942
НЕ́ТЕПЕРЬ
Это есть Это.
То есть То.
Это не есть Это.
Остальное либо это, либо не это.
Все либо то, либо не то.
Что не то и не это, то не это и не то.
Что то и это, то и себе Само.
Что себе Само, то может быть то, да не это, либо это,
да не то.
Это ушло в то, а то ушло в это. Мы говорим: Бог дунул.
Это ушло в это, а то ушло в то, и нам неоткуда выйти
и некуда прийти.
Это ушло в это. Мы спросили: где? Нам пропели: тут.
Это вышло из тут. Что это? Это ТО.
Это есть то.
То есть это.
Тут есть это и то.
Тут ушло в это, это ушло в то, а то ушло в тут.
Мы смотрели, но не видели.
А там стояли это и то.
Там не тут.
Там то.
Тут это.
Но теперь там и это и то.
Но теперь и тут это и то.
Мы тоскуем и думаем и томимся.
Где же теперь?
Теперь тут, а теперь там, а теперь тут, а теперь тут и там.
Это было то.
Тут быть там.
Это, то, там, быть, Я, Мы, Бог. [329]
29 мая 1930
Денис Ларионов, 1986
НЕСЧАСТНОМУ СОЗНАНИЮ
Таким образом, артикулируя негативность
автоматически устраняя
всякую негативность: я это я, говорящий тебе о тебе
до точки кипения, что нельзя повторить
не повторив опыт итожащий
изображение — транспорт статичен, пригород перерезан,
протеина осадки.
Это проза микросюжетов — смотрите цитату — внутри
говорящего правду несчастного — правда — сознания
правилом вычитания укорененного
в рамках среды, чьей эффективной
метафорой могла бы. а вот и нет: кишели коммуникации
но так и было, сети коммуникаций кто-то промолвил
на энной странице.
За Тосно.
Брошенный выдох был равен себе словно фабрике
с перебитыми стеклами можно было помочь в эти 22:30.
______________________
В астматическом, скажем так, блеске множил себя идиот.
Как, спросишь ты, после того как отвечу: стимулируя
драматургию побега и возвращения блудного сына в
пейзаже пещеристом, в ишемическом страхе.
И последнее: здесь, на странице 17 автостоянка и Mother
land, отрицание отрицания и пластмассовый свет.
Там, где плато тотально развернуто, я
субъект внутри острой критики и словно бы избегая ее. [188]
Аркадий Драгомощенко, 1946-2012
LUDWIG
Витгенштейн давно в раю. Вероятно, он счастлив,
поскольку его окружающий шелест напоминает ему
о том, что шелест его окружающий говорит ни о чем,
но и не предъявляет того, что надлежит быть «показано».
Мучительно, поскольку никак не вспомнить какую-то
фразу.
Неприятно еще потому, что разум не в состоянии
«схватить»
границу между absorption и знанием поглощения.
Еrfassen.
Фраза забыта, однако он знает, что ее знают все,
причем они тоже забыли, более того, даже не знают, о том,
что она, не возникая в раю, обречена появлению, — если
рай, как полнота языка, постоянен в стремлении
за собственные пределы, фраза обещает лишь форму,
т. е. тень вне источника света, но между тем
забвение модально, оно расслаивается и образует
пространство, в котором что-то определенно известно.
И благодаря чему другое смещается в то, что неведомо.
Например, известно, что Витгенштейн (Людвиг) в раю.
Также, что тело не подлежит описанию, ни предъявлению.
Оглядываясь, Витгенштейн видит, как, попирая
законы перспективы, у его плеча возникает Вергилий.
С ним кто-то рядом. Дождь еще не накрапывает.
И не начнется.
Естественно, у Витгенштейна возникает вопрос
относительно фразы, которая была несомненно важна
и отсутствие которой во рту его не столько терзает,
сколько смущает. Но неожиданно для себя произносит:
«Как поживает Тракль?» И после короткой паузы слышит:
«Там, откуда мы, его нет». И Витгенштейн пишет:
«Приятное различие температуры разных участков
человеческого тела…»
Это тоже, скорее всего, что-то напоминает,
татуировки песка,
окружающий шелест, не говорящий никому — ничего. [113]