Чтобы облегчить древнейшему человечеству дело различения между формой и содержанием, как раз и подоспел жанр: «Существование жанров упрощало жизнь и поэтам, и читателям». Значит, сразу — с древнейших времен — поэзия родилась для читателя и, видимо, была предана печатному станку. А про ее устное бытование, про рождение поэтического слова из ритуала и мифа не стоит сказать?
Но вернемся к жанрам (о поэтическом слове будет другая главка): «Внутренняя эволюция жанра не отменяла почти непереходимых границ между жанрами» (с. 577). А когда она все-таки отменила границы, то и жанрам конец пришел: «Вместо жестких границ появились ориентиры, к которым тексты могут тяготеть, а могут не тяготеть. Такие ориентиры удобно называть форматами».
Кому удобно? Авторам учебника? А его читателям в «старших классах»? Или они тоже исчерпали понятие жанра и могут с ним расстаться? Вот так совершился скачок от школьных банальностей по поводу жанра к нововведению учебника (не буду разбираться, кто и что в нем написал, ибо деяние — коллективное). Среди того, через что перескочили, чего не заметили — современное представление о речевой природе жанра (бахтинское или тыняновское), ключевое в современной поэтике, о тексте как борьбе жанров (то, что изначально и было названо интертекстуальностью).
Но нет, все, что касается теории поэтической речи и речевой природы поэтических явлений, здесь если не в отсутствии, то в минусе. Есть главка «Слова в поэзии», но лучше бы ее не было в таком виде. Опять что-то маловразумительное (а ведь речь идет об учебнике!): «…в поэзии слова работают не совсем так, как нам привычно» (с. 488). Интересно, когда они так «непривычно» заработали? Или так было всегда? Следует отсылка к разделу «Поэтизмы» с тонкими наблюдениями над историей поэтического стиля в отношении к гужевому транспорту: «…слова извозчик и кучер куда более частотны в поэзии XIX века, когда гужевой транспорт был основным средством передвижения, а в поэзии ХХ века встречаются значительно реже…» Заглянули бы, не поленились, в соответствующую главу «Исторической поэтики». Там всё сказано.
А здесь всё в одну кучу — неологизмы, поэтизмы, метафоры… Особенность поэтического слова состоит в том, что оно расширяет, приобретает многообразие… Снова банальности через запятую.
Мне показалось странным, что учебник, выходящий под грифом академического Института языкознания, создан с полным пренебрежением к лингвистической природе современной поэтики, воздвигнут на обломках школьной архаики, которую трудно оживить притопами-прихлопами в виде предлагаемых от производителя форматных словечек.
И вовсе странным кажется разрыв между яростно декларируемой современностью поэзии и по своему существу устаревшим разговором, предложенным о ней.
Наконец, последнее, но немаловажное. Жанр учебника влечет к популяризации (или к тому, что ею представляется) даже тех, кто ею никогда не баловался. Не знаю, видел ли кто-нибудь из авторов живого старшеклассника, но входить в класс с первой фразой первой главы не советую: «Как и многие другие важные вещи в жизни — воздух, например, или любовь, — поэзия не совсем то, чем она кажется» (с. 15).
Популяризация нередко оборачивается пошлостью, но молодые люди к ней чувствительны и смешливы.
Игорь Караулов, поэт, публицист:
Судя по составу авторов, идея учебника «Поэзия» родилась в кругу Дмитрия Кузьмина. Участие в этом проекте внешне выглядит для последнего как резкий разрыв с собственной практикой двух последних десятилетий, в центре которой находилась мысль о прогрессе в поэзии, подобном прогрессу в науке. Результатом этого прогресса стало появление «актуальной поэзии». В отличие от «устаревшего дискурса», внятного массам, актуальная поэзия, как и ее научные аналоги вроде физики элементарных частиц, объективно понятна только избранным, которых на весь мир, может быть, не более нескольких сотен. Так учил Кузьмин.
На этом фоне появление учебника, рассчитанного на широкие массы старшеклассников и студентов и посвященного поэзии вообще, без разделения на массовую и элитарную, можно сравнить с попыткой изложить теорию относительности в форме книжки-раскраски. В соответствии с этой задачей и язык книги вышел неожиданно простым и ясным, ничуть не напоминающим, скажем, язык рецензий к лонг-листам премии им. Драгомощенко. Что называется, «могут, когда захотят».
Отказ от попытки представить поэзию в развитии, обратиться к генезису тех или иных явлений кажется в данном контексте, пожалуй, чересчур радикальным: нам (т. е. старшеклассникам прежде всего) предлагается квазистатичная картина поэтической вселенной, все явления которой, от Ломоносова до Александры Цибули, возникли как бы одновременно, в результате некоего большого взрыва. Различие между понятиями традиционного и актуального проводится лишь пунктиром; более того, в главке, напрямую посвященной этой проблеме, высказана компромиссная мысль (весьма здравая, на мой взгляд) о существовании, помимо «традиционной традиции», еще и традиции футуристической, метареалистической, концептуалистской и т. п.