Миф может использоваться поэтом не только для того, чтобы интерпретировать окружающий мир, — его биография сама может становиться мифом. Для того, чтобы создать такой индивидуальный авторский миф, недостаточно усилий самого поэта — читатели поэзии и другие поэты должны в него поверить.
Так, Николай Клюев не только писал полные духовных прозрений стихи о жизни деревни, но и воспринимался публикой как персонаж своих собственных стихов — самородок, передающий читателям мудрость русского народа. Его авторский миф был настолько цельным, что даже спустя много лет Георгий Иванов в мемуарной книге «Петербургские зимы» пытался его разоблачить. Иванов изображал Клюева по-европейски образованным человеком, который лишь на публике играл роль выходца из народа:
Я как-то зашел к Клюеву. Клетушка оказалась номером «Отель де Франс», с цельным ковром и широкой турецкой тахтой. Клюев сидел на тахте, при воротничке и галстуке, и читал Гейне в подлиннике.
— Маракую малость по-бусурманскому, — заметил он мой удивленный взгляд. — Маракую малость. Только не лежит душа.
Наши соловьи голосистей, ох, голосистей…
Подобные мифы сопровождают многих больших поэтов — иногда, особенно в начале ХХ века, они занимают значительное место в культуре (как миф о Велимире Хлебникове — провидце и Председателе земного шара), иногда оказываются не более чем дополнением к стихам.
Павел Катенин, 1792-1853
ИДИЛЛИЯ
Блажен меж смертными, кто любит друга; вдвое
Блаженнее, когда взаимно он любим:
Тезей, в аду пленен, был счастлив, в Пиритое
Отраду находя, деля неволю с ним;
Орест у варваров, меч над главою видя,
На жребий не роптал, Пилада зря с собой;
И без Патрокла жизнь Ахилл возненавидя,
Отмстив за смерть его, утешился душой. [157]
1809
Сергей Стратановский, 1944
ВЯЙНЯМЁЙНЕНИ РУССКИЙ КНЯЗЬ
На ладье лебединой,
По реке долгой, длинной,
на север, лесами обильный,
Русский князь — витязь сильный
К Вяйнямёйнену старому
приплыл со своей дружиной.
И сказал русский князь:
«Помоги нам, кудесник старый
Бьют нас татары,
жгут наши села и нивы,
Города разоряют,
лучших людей в плен уводят…
И мы просим тебя, заклинатель старый,
Послужи нам силой своей волшебной.
Знаю, можешь ты словом мощным
Мор наслать на народ искони враждебный».
И ответил ему Вяйнямёйнен старый:
«Слово лечит, а не губит,
слово строит, а не рушит.
Словом я ковал железо, словом я ладью построил
Но убить не смеет слово
никого на целом свете.
Я пойду к тебе на службу, русский князь
Только воином обычным в твое войско,
Ибо сила моя тяжела мне стала,
И хочу сойти я к смерти,
к Туонелы водам черным».
«Жаль», — ответил ему русский князь. [302]
Дмитрий Григорьев, 1960
СЕЛЕЗЕНЬ
В еловом человеке спрятался заяц,
в болотном человеке цапля устроила гнездо,
в грибного человека залез медведь,
сделал там берлогу и просыпается только летом,
лишь мертвый человек в селезне живет,
а селезень летит и не знает об этом.
Он летит через Череповец на восток,
охотники стреляют в него из болот,
но у дроби слишком большой разлет:
все выстрелы уходят в молоко,
вязнут в облаках,
лишь самые быстрые дробинки
пробивают небо, становясь звездами
созвездий Медведицы, Тельца, Орла,
и звери, спрятанные в людях,
приносят им сны своих хозяев,
лишь селезень летит, каждым взмахом крыла
алмазный лед рассыпая,