Солнце село за облака. Картина перед моими глазами потускнела, а дом, луг и животные казались теперь, очевидно, в силу каких-то неизвестных мне оптических условий, значительно дальше, чем минуту перед тем.
Всё же я двинулся в путь. Медленно, шаг за шагом, шёл я по неровной местности и, хотя и держал направление прямо к дому, но гористая местность заставляла меня, то и дело уклоняться в сторону. Скоро я должен был вступить в какую-то, как мне показалось, небольшую рощицу, которая, однако, оказалась порядочным таки лесом. Я быстро устал и бессильно опустился на землю. Конечно, желание добраться до нашего милого домика было весьма сильно, но… не следует забывать, что я был страшно утомлён уже тогда, когда вступал в мир четырёх измерений. Прогулка по неровной дороге с двухпудовой тяжестью на спине тоже отнюдь не способствовала укреплению моей бодрости. Конечно, можно было и бросить аппарат. Тогда я легко достиг бы дома в долине, но я боялся расстаться с своим сокровищем. Кроме того, усталость вызывала во мне какую-то странную растерянность и смешанность мысли. Несмотря на сильное впечатление, вызванное зрелищем моего домика, я временами как будто забывал о нём. Догадка о непонятной сущности открытого мною мира, мысли о неизмеримой важности моего открытия для человечества, о признательности людей, о славе… иногда совсем вытесняли образ серого домика.
Наконец я отдохнул немного и, взвалив «Ковёр-Самолёт» на плечи, начет искать выхода из леса или, по крайней мере, свободной прогалинки, чтобы хоть немного ориентироваться. Последнюю я скоро нашёл, но серого домика с неё, к сожалению, не было видно. Зато, к удивлению моему, я увидел, что лес с другой стороны подходит довольно близко к предместью какого-то большого города, смутно рисовавшегося вдали фабричными трубами, крышами и куполами построек. Я с уверенностью мог сказать, что никогда не бывал в этом городе, но, как это не было дико, — что-то знакомое, и только забытое чудилось мне в нём.
Я снова пошёл вперёд, весь горя любопытством и нетерпением. Отдохнул ли я, — но только теперь тяжесть машины казалась уже мне не такой значительной. Бодро шагал я вперёд, и скоро лес стал редеть. Я выбрался на огороды, необыкновенно быстро миновал их и двинулся по улицам города. Вокруг меня — снова оживлённая шумная толпа, которая, чем я дальше шёл, тем становилась гуще. Народ двигался всё по одному и тому же направленно и куда-то видимо торопился. Это была толпа преимущественно интеллигентных мужчин и нарядных женщин, оживлённо разговаривавших и жестикулировавших. Мне несколько раз хотелось вступить с кем-нибудь из прохожих в беседу, но странная неловкость удерживала меня. Публика казалась мне взволнованной.
Как будто ожидание важного известия или интересного зрелища охватывало всех. Скоро я со своим аппаратом на плечах попал в живой поток движущейся толпы, и меня буквально понесло сначала по улицам, затем по ступенькам широкой лестницы, по открытой галерее, огромного здания, странной архитектуры и, наконец, вынесло в большой зал, высокий свод которого поддерживался могучими колоннами.
Такого огромного и роскошного зала не видел я ни в Париже, ни в Лондоне, ни в Нью-Йорке, ни тем более в других городах. И, тем не менее, я узнал его, как будто и его я уже когда-то видел…
В этот момент раздался крик многотысячной толпы, и то, что кричала толпа, повергло меня в неописуемый испуг. Все произносили только одно слово, и слово это было… моя фамилия.
— Клобуко! — кричали со всех сторон.
Волнение в зале всё возрастало, число людей всё увеличивалось и общий крик: «Клобуко! Клобуко!» раздавался всё громче, и нетерпеливее. Я собирался уже расспросить кого-нибудь из окружающих, в чём дело и почему все так интересуются человеком по имени Клобуко, как неожиданно из толпы возле меня вынырнул какой-то суетливый незнакомец во фраке, с цилиндром на затылке и с огромным распорядительским бантом на плече. С него лил пот градом. Увидев меня, он сначала с секунду приглядывался и затем бросился ко мне взволнованный и, видимо, озадаченный.