Я вошла в комнату, осознавая, как, должно быть, выгляжу: одежда порвана и едва прикрывает меня, ноги и ногти грязные, в полосах крови. Каждая моя черта выдавала во мне варварку, которой он меня и считал. Голод свернулся клубком в животе, подталкивая меня вперед. Ему вторило покалывание, которое теперь постоянно тлело под кожей. Это был момент, о котором я мечтала на протяжении бесчисленных ночей агонии.
— Посмотри на себя, — продолжил он, и в его голосе прозвучала искренняя скорбь. — Я так старался сохранить твою чистоту. Остановить болезнь в твоих венах. Твой отец умолял меня, знаешь ли. Он сказал, что предсмертным желанием твоей матери было защитить тебя от того, во что ты могла превратиться.
Я замерла. О чем, черт возьми, он говорит?
— Ты лжешь.
— Разве? — Он рассмеялся, горько и надломленно. — Она знала, что течет в твоей крови. Проклятие ее рода. Она поручила твоему отцу защищать тебя, но он был слаб. Он заставил меня пообещать уберечь тебя от старых порядков, выбить из тебя дикость до того, как она пустит корни. — Его глаза блеснули той жестокостью, которую я знала слишком хорошо. — Каждая боль, каждое унижение — это было для того, чтобы спасти тебя от этого. От превращения в того самого монстра, которого они боялись.
Мои ногти впились в ладони, живот свело, а кожа заколола так, словно по мне ползала тысяча насекомых; все мое тело реагировало на стыд, который вновь возродился внутри меня.
— Ложь! Тебе нравилось причинять мне боль, нравилось, когда твои люди причиняли мне боль! — Слова казались пеплом во рту.
— Я хотел спасти тебя, моя Флавия. Ты же знаешь, как ты была мне дорога.
— Хватит! — Это слово вырвалось из моего горла с большим количеством яда, чем дал мне Ису. Змея внутри меня свернулась в кольцо, готовая к броску. Но другая часть меня — та ужасная, человеческая часть — рассыпалась в прах. Голод отступил, и все, что осталось — это зияющая пустота, грозившая проглотить меня целиком.
Я отвернулась, не в силах смотреть на него, не в силах осознать вероятность того, что моя мать могла дать согласие на мои страдания. Что, возможно, ее истории были предупреждением не о мужчинах, а о моей собственной крови.
Я стремительно направилась к двери.
— Пусть гниет здесь. Пусть умирает медленно, наедине со своей ложью, — сказала я, не встречаясь взглядом с Ису.
Я все равно почувствовала разочарование Ису — едва уловимое изменение в воздухе, паузу в его дыхании. Но он ничего не сказал, когда я выбежала из покоев, оставив Тиберия наедине с его запутанной судьбой.
Роща показалась меньше, когда мы вернулись. Я присела на упавшее бревно, подтянув колени к груди, пока Ису скрупулезно занимался своей паутиной. Он молчал на протяжении всего нашего пути обратно, не предлагая ни утешения, ни осуждения. Теперь он работал надо мной: регулировал натяжение и переплетал участки с сосредоточенностью, казавшейся нарочито отстраненной.
— Ты разочарован во мне. — Слова вырвались прежде, чем я успела их остановить.
Его движения замерли. Восемь глаз повернулись ко мне, и в их глубине я уловила нечто неожиданное — не гнев, а усталость, выдающую его многовековое существование.
— Разочарование подразумевает ожидание, — произнес он наконец, спускаясь с этой своей неестественной грацией. — Я ожидал, что ты убьешь его. Ты выбрала милосердие. Вина лежит на моем предположении, а не на твоем решении.
— Это не было милосердием. Он все равно будет страдать, пока умирает от голода. — Я обхватила колени крепче. — Просто… что, если он говорил правду? Что, если моя мать и правда…
— Разве это имеет значение? — Ису опустился рядом со мной; две его похожие на паучьи руки обвили меня. — Какова бы ни была причина его действий, результат остается неизменным. Ты страдала. Ты выжила. Ты трансформировалась.
— Но если она хотела защитить меня от этого проклятия…
— Люди лгут, нейдр. Другим, самим себе. Они облекают свою жестокость в ложные цели и называют это добротой. — Один когтистый палец приподнял мой подбородок. — Твоя мать, возможно, боялась твоей природы. Или твой бывший муж мог выдумать небылицу, чтобы ранить тебя в последний раз. Как бы то ни было, теперь ты та, кто ты есть.
Я изучала его лицо. Даже с дополнительными глазами и темными отметинами я поняла, что он казался мне более человечным, чем любой другой мужчина, которого я знала. — Ты был проклят? В историях не говорилось, откуда он взялся, только о его голоде и жестокости. Но я видела, как изменения в моем теле повторяли его, и не могла не задаться этим вопросом.
Все восемь его глаз вразнобой моргнули.
— Да, очень давно.
— Значит, когда-то ты был человеком? Ты когда-нибудь задумывался о том, кем бы ты стал, если бы проклятие не изменило тебя?
Что-то промелькнуло в выражении его лица — уязвимость, которую он быстро скрыл.
— Я был полководцем, выбравшим гордыню вместо выживания своего народа. Я жаждал власти и потребления, и брал то, чего, как мне казалось, я заслуживал. Проклятие просто обнажило то, что уже существовало.
Его жвалы тихо щелкнули.
— Останься я человеком, моя судьба была бы предрешена. Я бы не изменился, и моя жадность поглотила бы меня, как поглощает сейчас.
— Но проклятие, оно изменило тебя? Был ли он заморожен этой древней магией, заперт в том, чем являлся? Проклянет ли оно меня так же, заставляя вечно сгорать от ярости? Или нас ждет нечто большее?
Его взгляд удерживал меня, и он медленно, нежно провел одним когтем по моей щеке.
— Я начинаю верить, что изменило, причем так, как я не ожидал. Я никогда не думал, что одиночество станет самым тяжким бременем из всех.
Признание повисло между нами — хрупкая вещь, за которую мне хотелось крепко держаться. Я протянула руку, очерчивая край его челюсти, там, где плоть переходила в хитин.
— Теперь ты не один.
— Нет, — согласился он, поймав мою руку своей. — Хотя, возможно, ты еще заставишь меня пожалеть об этом.
Несмотря на тяжесть в животе, я улыбнулась.
— Потому что я лишила тебя грандиозного финала?
— Потому что ты всё усложняешь. — Его хватка стала крепче, но не до боли. — Мне не приходилось считаться с чувствами и потребностями другого человека целые столетия. Это… неудобно.
— Бедное древнее создание, — прошептала я. — Повержено одной сломленной человеческой девушкой.
— Уже вряд ли человеческой. — Его свободная рука обвилась вокруг моей талии, притягивая к себе. — Ты сильна. Я видел, как взрослые мужчины обделывались при одном только виде меня. Я слышал, как они вопили от агонии из-за боли, ничтожной по сравнению с той, что вынесла ты. Они съеживались и молили о пощаде, дрожа, как новорожденные оленята. Но не ты. Ты не вздрогнула, не съежилась. Ты торговалась. У тебя ничего не было, и все же за считанные мгновения ты обвела меня вокруг пальца. Ты выстояла, моя нейдр. Большинство не пережило бы того, что пережила ты. Но ты выстояла, и теперь я буду иметь удовольствие наблюдать, как эта боль трансформируется во что-то куда более темное. Так что ты далека от того, чтобы быть сломленной. Согнутой, возможно. Но затем перекованной.
— Как клинок?
— Как цепь.
От этого слова меня бросило в жар, и змея заинтересованно зашевелилась. — Это то, чего ты хочешь? Связать меня?
Его многочисленные глаза потемнели.
— А ты позволишь?
Вопрос повис в воздухе, отягощенный обещанием. Я вспомнила цепи Тиберия, годы, проведенные связанной и беспомощной. Но это… это было другим. Это был выбор.
— Покажи мне, — прошептала я.
Улыбка Ису обнажила слишком много зубов.
— Опасные слова, нейдр.
Тени окутали его, пока он возвращался в свою более человеческую форму, но он по-прежнему держал меня между своими похожими на паучьи руками.
Он встал, подняв меня с легкостью и без усилий. Он завел мои руки за спину, прижав предплечья друг к другу. Его человеческие руки обвили шелк вокруг моих запястий — не жесткие путы его паутины, а что-то более мягкое.