Встревоженный, Дункан громко ударил рукой с ярким кошачьим глазом-татуировкою по столу, а парень и не пошевелился.
- Да проснись ты! Чего тебе надо?!
- Покаяния, мастер.
Тогда живописец увел его, и Гебхардт Шванк остался один. Все, что говорил юноша, трувер прекрасно услышал и запомнил. Он решил не записывать ее и не связываться ни с бессмертным королем Пуйхлом, ни с зарезанным падишахом Лунном. Прежних трех персонажей и Красного Бастарда было ему вполне достаточно.
***
Гебхардта Шванка вновь допустили к Храмовому пению; Службы вошли в фазу Гибели Года, и участие в них кастрата могло пойти только на пользу, никак не сказываясь на качестве уже поспевшего урожая. Праздника Первинок он особенно и не заметил - знал и так, что это пышные долгие оргии, посвященные перипетиям отношений Помоны, Фавна и Приапа.
К концу сентября скелет романа был построен, оставалось лишь развернуть подробности. Он поискал и нашел всего один парный документ - отчет, пересказанный королевами Аннуин и Броселианою, отчасти сделанный ими со слов безумного Турха Мак Тареда, Белого Клыка. Согласно ему, некая гарпия (он так и не поверил, что то был пропавший без вести епископ Герма) напугала его и спровоцировала напасть. Черный Лис, мастер-оборотень, отбил гарпию и увел ее к морю. Турх сбежал, но видел, что Зеленый Король сражается с каким-то спрутом. Со слов королевы Аннуин, получалось, что спрут опалил короля и обратил его в скалу-мост. Живописец утонул, а епископ то ли убил его сам, то ли не спас. Что случилось с возможным убийцей, их не интересовало - сбежал или погиб, не все ли равно? Броселиана же считала, что ее супруг обратился в камень сам. Его спутники лишь сопровождали его к Сердцу мира, а он ушел туда, избегая необходимости быть принесенным в жертву.
И что же из всего этого следует? На что будет способен его роман?
И, виной ли тому одиночество - или скорбные песнопения - или головоломка безнадежно запутанных обстоятельств смерти его персонажей - обуяла Шванка скучная, почти незаметная, но очень неприятная тоска, что взрастает поздней ночью и поутру, сопровождается скованностью в спине и плечах...
Гебхардт Шванк сомневался: очень уж глупо состряпан документ о смерти короля, живописца и епископа. Он думал: тут не обошлось без Эомера - ведь именно он записал-запасал эту историю. Епископ создал здешнюю бюрократию, раб-"царица" поддерживал ее, и оба не осмеливались открыто сцепиться из-за того, кому она принадлежит. Так что именно Эомеру, а не Панкратию было важно считать (считать, а не верить), что Герма совершил убийство на сексуальной почве. Трувер даже не думал, можно ли поговорить об этом с Эомером (разве что вызывать "царицу" на поединок?) начистоту. И ему было отвратительно - как можно марать чью-то посмертную память, даже опасную, двусмысленную? И при этом ставить им/ему кенотаф?
***
Все это было совсем не страшно и даже приятно - что-то вроде медленного погружения пьяницы или больного в лечебную грязь. Время ползло и осыпалось, как весенний снег с крыши или поток камней со склона горы. Дожди проливались ежедневно, самые разные, и сентябрь истек незаметно за их завесой. Наступил октябрь, такой же мокрый и немного более холодный. Гебхардт Шванк прикупил новую куртку и теплые штаны.
Филипп поднялся из катакомб и теперь каялся где-то на старом жреческом кладбище - там, где они заклинали полузабытую Шванком богиню. А Пикси, как ожидалось, так ни весточки и не прислал.
Окончание истории Молитвенной Мельницы и Нового бога труверу не давалось - распалась история, и единого смысла в конце не находилось - но должен же он был как-то обнаружиться? Поэтому в один не слишком дождливый день (день без храмовых песнопений) Гебхардт Шванк решил обратиться к богу - кто-кто, а бог-то мог видеть - или знать от своей родни - что же произошло с живописцем и епископом на берегу Сердца Мира? Но готов ли он сам, трувер, узнать такое - он и не подумал. Просто писать надоело, а роман с понятным финалом писать все-таки не настолько тревожно, как роман с финалом открытым.
Он вспомнил, что бог настигает его в бесцельных блужданиях и отправился куда глаза глядят. Ноги вывели его на самую границу чистой и нечистой половин пригорода. Пройдя еще немного, путник нашел небольшой сосновый холм и заросший серый луг вокруг. Ветер и воды когда-то принесли семена, поднялись сосенки в рост ребенка, и там легко можно было бы и заблудиться. Шванк забрался в поросль и слонялся по ее лабиринту, пока едва заметное за тучами Солнце не взобралось достаточно высоко. Но никто его не перехватил, не встретил, пусть несколько раз и мерещился вопрошающему шутовской клетчатый плащ. Не навестил его бог и в облике белого гуся.
Гебхардт Шванк плюнул под ноги соснам и вернулся к себе.
Там, в скриптории, в ленивом отчаянии он подумал - а что, если обратиться к самому Эомеру? Он записывал отчет Броселианы и Аннуин, и не сможет... Что, если обратиться к нему примерно так: "Я, мол, по поводу того документа, мне нужна помощь... История очень уж запутанная и просто зияет пробелами. И он, Шванк, узнал руку мастера Эомера. Так что же Вы думаете про себя, наставник - о чем умалчивают лесные королевы, чего они хотят?"
Гебхардт Шванк поиграл-поиграл этой мыслью, и она сама поразилась своему появлению. Поиграл еще, и она перепугалась. И он пока отпустил растревоженную мысль на свободу и решил - закончу историю пока на том, как безумная троица уезжает в Лес на телеге палача. И займусь всякими живописными подробностями прошлого. Мысль была согласна - она посоветовала присмотреться к Эомеру и начать разговор в подходящий момент, но не сейчас, только, ради богов, не сейчас!
...
Под конец октября выпал один-единственный день, подобный летнему - лучистый и жаркий. В Храме он прошел незамеченным, но через две недели снова вернулся епископ Панкратий. Отощавший, печальный, с буро-красной шелушащейся лысиной, с облезлым носиком, он уселся рядом с Эомером и повелел тому записывать.
- ... В тот день, когда встала жара, - Уриенс затеял сражение. И множество рыцарей пало просто от Солнца, безо всяких ран. Тогда он рассвирепел, потому что Лот отделался легче. Принц Уриенс с благословения верховного жреца приказал устроить бойню для народа Сэнмурва, - Панкратий почти плакал, удерживая на коленях встревоженного полосатого кота, и тот, наконец, улегся и зажмурил глаза, - Воины согнали их в стадо - ты знаешь, у Уриенса служат те, кто пьянеет от крови и боготворит боевое безумие - все эти Львы Сохмет! Верховный жрец сам, дубиной, забил до смерти триста человек - а ведь это все наши люди, паломники, Жилища Божьи! Думаю, некоторые давали приют нескольким богам каждый... Так вот, Солнце спалило и жреца - митра приварилась в его голове, изо рта его потекла кровь, и он умер.
- А что паломники, - пробурчал Эомер, не отрываясь от пергамента.
- Не сопротивлялись. И воины убили почти всех. Знаю, что несколько выжили - это женщины, их просто изнасиловали не до смерти, и я тайно переправлю их в наш пригород. Если согласятся, пусть работают.
- А Сэнмурв?
- Его там не было. Думаю, он для них - аналогия, они создавали какого-то своего Сэнмурва.
- Угу.
- Да не злись ты на него! Они и прежде старались его не беспокоить. Он опасается людей, они портят его миры - и они отказались переждать войну в его стране.