- Скажите, какое благородство! И зачем им эти добровольные жертвы?
- Хотят покинуть мир плоти, я думаю.
- Так какого же злого бога ты их так защищаешь?! - взъярился Эомер, мелко затряс головой, - Они получили, чего добивались, так? Ты-то заразился воинственностью от Львиноголовой и даже не заметил - так еще тебе не хватало деликатности поклонников Сэнмурва?! Панкратий, твоя душа восприимчива к любой заразе, к любым незаметным влияниям, так остановись, наконец!
Епископ тоже вспылил в ответ, а кот его этого тактично не заметил, только глаз приоткрыл, да ухом шевельнул:
- Заткнись, раб! - взвизгнул епископ, - Я же клялся!
- В чем конкретно Вы клялись? - остыл Эомер, - Что Вы вообще делали во время сражения, Ваше преосвященство?
- Наблюдал, к сожалению.
- Сынок, не возвращайся, умоляю - тебе их в таком состоянии не защитить.
- Ты не понимаешь, - вздохнул Панкратий, - я теперь связан словом.
- Почему не понимаю? - слегка удивился раб, - Очень понимаю. Я тоже был знатным рыцарем. Но ты-то сейчас не рыцарь. Зря ты сжег Львиноголовую. Я же говорил - заклинатели были против, и это не помогло!
- Теперь хоть в жертву их приноси - не поможет! - проворчал Панкратий; Шванк зачарованно уставился на него - а вдруг и в самом деле решит что-нибудь такое? Филиппа, может быть и не тронет, но вот его и Пикси - может, ох, как может!
- Поздно, - согласился и Эомер.
- Ладно, - епископ Панкратий устало отмахнулся от советчика, - Мастер Шванк, подойдите, пожалуйста, к нам.
Шванк давно уже застыл от смущения и спрятал глаза, так что приглашение епископа его даже обрадовало. Он подошел, и его попросили сесть.
- Вы оттуда, - начал епископ, - и были шутом Гавейна.
- Верно.
- Скажите, что Вам известно о принце Уриенсе?
- Что ж, - поразмыслил отставной шут, - шутить над ним было опасно. Завистлив, ревнив - но не безумен, если Вы об этом.
- А мог он сойти с ума?
- Не знаю. Смотрите, к нему тяготеет военный советник Гавейна. Его зовут Халеб, он евнух. Этот Халеб не считается с потерями - думает, дураков легко можно соблазнить или купить, а потом бабы народят новых идиотов. Он готов вести очень долгие войны - уверен, что война войну кормит, и очень эффективно разбойничает. Он заигрывает с пограничными баронами, а это все сплошь разбойники. Его поддерживает и верховный жрец...
- Вот от этого и можно ума решиться!
- Ну да. Я его видел - убран в облачение, как в саркофаг... Трудно понять, что за человек, очень уж похож на статую. У него тринадцать жен - двенадцать молодых и старуха. Старуху он сам приносит в жертву, душит - каждый год, перед Неделей Мертвых. Самая старшая из остальных встает на ее место, и с нею весь год обращаются как с рабыней, вот она и старится. А новую в ночь Зимнего Равноденствия выбирают из девственниц, которых готовят в блудницы, но еще...
- Их культ мы знаем.
- Понятия не имею, что этот статуй, этот фаллос пограничный еще с ними делает...
- Ладно, ладно...
- Ну хорошо. Уриенс не любит дисциплины и без верховного жреца не слишком богат, - добавил Эомер.
- А Лот? - поспешил спросить епископ.
- Лот... Я с ним почти не виделся, он вел какие-то дела вовне, с сыном Зеленого Короля...
- Зеленый Принц мог бы поддержать его, - размышляет вслух старый раб, - Он не унаследовал и престола отца - да и тот, простите меня, лесные девы, был-то всего-навсего принцем-консортом. И не был избран зелеными рыцарями. А дружина и челядь у него прекрасные.
-Вот что я знаю: Лот богат и тратит деньги разумно. У него есть любовница по прозвищу Моррриган - они отравили ее мужа, и теперь баба никуда от Лота не денется... Она занимается войсками как интендант - воины у нее накормленные, отмытые, с деньгами, одетые, на ночлег уложенные с блудницами, а сами заботятся разве что о выпивке, об оружии да о доспехах. Вот поэтому Морриган все еще не убита. Она сделала настоящие легионы, как в древности. Сообщения и почта у них превосходны - этим занимается сам Лот.
- Ага. С помощью Зеленого Принца...
- Ваше преосвященство! - взмолился Эомер, - Вы вернетесь - и договаривайтесь с Лотом, не с Уриенсом!
- Ох, наставник! Ты думаешь, я-то сам и весь наш Храм нужен этому императору?
- А с чего ты взял, что мы нужны Уриенсу?
- Просто с ним легче найти общий язык! - прошептал Шванк, вернувшись на свое место; кот епископа это услышал, мог услышать и Эомер.
...
Через три дня епископ Панкратий, связанный клятвою, снова уехал, а Гебхардт Шванк внимательнее присмотрелся к Эомеру. Старик сделался еще немного злее, если такое возможно, и теперь коты скриптория и младшие писцы прямо-таки шарахались от него, да и Акакий старался держаться подальше. Но было и еще что-то, куда более зловещее. Руки и голова Эомера теперь почти беспрерывно тряслись мелкой дрожью, черная глыба плоти его подпрыгивала от любого более громкого, чем обычно в скриптории, звука. Подходить к нему и разговаривать о кончине Зеленого Короля и его спутников было бы слишком опасно и глупо. Когда он уходил спать? - этого никто не видел, даже полуночник Гебхардт Шванк.
***
Так что вернулся трувер в таинственный лес своего воображения и стал одну за другою угадывать и разгадывать тайны Короля Аластера и его Зеленого Братства. Было ему там скорее хорошо, чем плохо - не существовало ни злющего Эомера, ни утраты Пикси, ни расставания с Филиппом. Бежал Гебхард Шванк от опасности, как он всегда и поступал в прежней жизни своей. Филиппу он обещал, что, лишь заметит Пожирательницу, то "выступит, словно бы голос в хоре", но, если бы прямо сейчас демон проникла в его душу, он бы и этого не заметил. Наверное, бдительность его была притуплена событиями литургического цикла - скорбные песнопения Гибели Года сменились ритуалом Погребения Солнца, и посмертные, заживо, переживания стали привычными вообще для всех в Храме.
А потом, когда Погребальные Дни миновали, пришло затишье - Неделя Покойных по старому обычаю должна проходить так, чтобы живые молчали. И им бы говорили покойники.
Земля высохла, ее приморозило, и она звучала теперь, как древний шаманский бубен.
Видимо, епископ Панкратий сам воспользовался помощью или Зеленого Братства, или Зеленого Принца - и путь его был сокращен. Уже недели через три после его отъезда в ворота ворвался потный гонец и трижды ударил в гонг.
Подтянулись серые жрецы и свободные мастера, собрались в первом зале; туда сразу же вслед за гонцом пришел и Шванк. Рабы и служанки столпились в Преддверии, там же остались хромец Эомер и с ним - Филипп, так и давший знать о себе после второго возвращения с кладбища.
Гонец, уже одетый в белый траур, взошел на кафедру и объявил, что епископ Панкратий ранен в поединке с принцем Уриенсом и что теперь его медленно везут домой. Сказав это, воин тут же спустился и ушел в толпу. Спустя несколько мгновений толпа перетасовалась, и жрецы высшего клира, кроме Филиппа, собрались небольшою толпой у самой кафедры. Чуть посовещавшись, они развернулись в короткий ряд, а смиренный Акакий взошел на кафедру и временно принял полномочия епископа.
"Так, - думал Шванк, - значит, они уже успели отступиться от Панкратия, оставить его в покое, как они говорят... И успели выдвинуть самого безобидного: пусть, мол, Храм отдохнет. А Филипп - просто слишком молод или все-таки неугоден? Но Акакий, кажется, безопасен..."
Больше ничего не будет. Подчеркивая это, жрецы отправились в дальние залы, а воин и вслед за ним Шванк вышли в Преддверие. Там гонца за рукав перехватил Эомер, подобно нищему, сидевший у входа: