- И не скажу.
- Шванк, не злись, - подытожил жрец, - Тут вообще все отличается от того, как выглядит на первый взгляд.
- Точно, - фыркнул Пиктор.
А Гебхардт Шванк промолчал.
Пиктор дергал и дергал распухшую дверь казармы, а Гебхардт Шванк второпях вспоминал: вот три королевы велели ему бежать, когда Гавейна хватил удар. Много лет он служил именно Гавейну, а вот что при этом чувствовал? Вот Эомер покончил с собой из-за Панкратия, а он, личный шут герцога, о своем патроне забыл, будто его и не было. Не могли же вместе с яйцами отрезать мальчишке сердце? Или могли? И он, Гебхардт Шванк, двигался в мире, не отбрасывая тени или подобно тени, и никто его сердца не затрагивал. Любит ли он Пиктора и Филиппа? Нравился ли ему Скопас? Как он относился к покойному Эомеру? На все эти вопросы ответов у Шванка не было.
А Пикси открыл все-таки дверь.
Темный коридор делил казарму на две неравные части - в длинной и узкой общей спальне справа жили рабы, а маленькие комнатки слева занимали самые привилегированные из мастеров. Каморка у входа, бывшая когда-то во владении Пиктора, теперь была заперта новым замком.
- Неужто выбросили? - ахнул Шванк и даже присел.
- Нет, - отмел опасение Пиктор, - тут ничего не выбрасывают. Ага, вот они!
То, что Шванк принял за ларь, было на самом деле большим сундуком с четырьмя ручками по бокам - в таких богатые крестьянки накапливают приданое. На сундуке стоял и большой кожаный ранец. Пикси поставил ранец на пол; Филипп и Шванк приподняли сундук, но жрец тут же согнулся, зашипел и схватился за сердце. Тогда Филиппа навьючили ранцем; Шванк схватился за ручки спереди, Пикси - сзади.
Гебхардт Шванк распахнул дверь ногой, и трое покинули рабскую казарму навсегда. Трувер шел впереди и не видел бывшего мастера хора - сейчас это его даже радовало.
Путь от казармы к домику епископа сделали как-то странно быстро и из-за тяжести молча. Писец принял груз и отпустил носильщиков. Посидев на скамеечке под вишнею, отдышавшись, трое смутились - что теперь делать, когда Пикси вот сейчас расстается с ними навсегда?
- Пикси, - задумчиво заговорил Шванк, - ты сказал, что больше не будешь сочинять для людей. А для кого тогда?
- О-о! - Пикси явно обрадовался, загорелся, уши его знакомо затрепетали, но тут же принял таинственный вид, - Догадался-таки!
- Ты правда мертвый?
- Не знаю - Броселиана лечит так, что не понимаешь, возродился ты или оказался в раю. Или наш мир превратился в райский сад? Ну, речь не о том. Я сейчас могу написать что-то для хора птиц или для воды, для деревьев на ветру. И мой народ, если получится, может убедить их исполнять это!
- Твой народ? - насторожился Филипп.
- Да! Не зря меня прозвали Пикси!
- Боги мои! Так ты - эльф, подменыш?
- Нет, нет! Я - человек, они меня просто приняли.
До сих пор Пикси говорил тепло и мечтательно, но сейчас вдруг стал невероятно грустен и стар.
- Но теперь... из-за этого... Я не могу слышать людей, не могу для них писать! Эльфы поют куда лучше.
- Значит, ты все-таки пленник, - задумчиво проворчал Филипп.
- Наверное. Но уж лучше у них, чем в Храме.
- Ага! - осклабился Шванк, - И тот же выкуп - оставь свою музыку и тогда будь свободен!
- Слушай, Шванк! Зачем мне люди?
- Мне отвечать?
- Не надо.
- А ты сейчас где?
- У Ее величества Аннуин - Броселиана отпустила. Странные там существа... Знаешь, Аннуин и раньше была... э-э... чудаковата. А сейчас, когда муж пропал, ей стали нужны шуты. Я, например, или сумасшедший Турх, она его привечает.
- Соблазняешь? Я тоже шут.
- Не знаю, нужен ли ты Аннуин...
- Эх, ничего-то ты не знаешь!
- Ну, ее шуты, ей их и подбирать, разве нет?
Филипп сидел в центре, чуть приподняв голову и возложив руки на колени, как сгоревшая статуя Львиноголовой; смотрел он то ли в себя, то ли очень, очень далеко вперед, и глаза его стали прозрачнее весенней воды.
- Пиктор, - медленно спросил он, - эльфы бессмертны?
Пиктор внимательно посмотрел на него, тревожно запрыгали глазки-орешки:
- Не знаю. Они сами не знают. В лесу Броселианы пока никто из них не умер. Что было прежде, они не помнят.
- Наверное, так можно быть бессмертным, - продолжил Филипп думать вслух, - Память стирается, как изречение с восковой таблички... И все, - тут он встрепенулся и раскрыл глаза, - Мне показалось, что наступил вечер!
- Ты что? - не удивился Шванк, ибо здесь всегда было темновато, - Утро еще не кончилось.
- Тогда мне пора! - заявил Пиктор.
Он встал, сделал привычный жест, как бы оправляя длинное одеяние сзади; нащупал там штаны и нежно рассмеялся. Отсмеявшись, позвал:
- Пойдемте! Проводите меня до ворот.
И пошли, ни быстро, ни медленно.
А у самых ворот уже дожидался мул. Ростом он был велик, примерно с крестьянскую лошадь, мастью седоват, а шерсть его курчавилась так, как у овец, чьи шкуры идут на полушубки. Простое седло и веревочная упряжь... Мул корчил рожи молодой прислужнице, ужасно скалился, и выло видно, что это клыкастый жеребец. Прислужница держалась с ним чуть скованно, но явного страха не выказывала.
- Спасибо, Нинева! - поклонился Пиктор и перехватил уздечку. Мул собрался его куснуть, но Пикси хлопнул разбойника по лбу:
- Заскучал, Красавчик? Нет, говоришь? Ого, так ты еще и ревнуешь? Ну, это мои друзья.
Мул нагнул голову и поковырял землю копытом. Пиктор влез в седло, и привратница отодвинула створку ворот.
- Счастье тебе! - попрощался Шванк, - Ты нашел родину.
- А тебе кто мешает? - усмехнулся Пиктор, - Ищи, если так надо. Или просто завидно?
- Ага.
- А я уже дома, - угрюмо добавил Филипп.
Он отъехал совсем недалеко; Нинева еще не успела затворить ворота, а он уже махал рукою и кричал:
- Зимой меня не ищите! Эльфы уходят зимовать под холмы! Весной вернутся!
***
Следующим утром холод прокалил землю и камни, и они стали подобны металлу. Дункан подмигнул шестигрудой Зимней Смерти, на которой уже повисли чьи-то застывшие плевки, и пошел дальше в мастерскую. Его дочь наконец-то пришла в себя и запомнила в мире ином нечто очень и очень интересное. Так что мастер был счастлив и очень торопился.
А Гебхардт Шванк вскоре после рассвета передал все свои свитки писцам (три неуемных старца все так же ехали в лес в телеге палача) и сказал Филиппу:
- Я ухожу к Сердцу Мира. Что бы там ни было, здесь я больше не найду ничего.
Филипп ответил:
- Тогда и я тоже.
- А разве можно жрецам?
- Ну, явных запретов нет... Узнаю, что случилось с той старушкой и ее божественным младенцем.
- А как освободишься?
- Сейчас-то я как раз свободен. Смотри: епископ погиб, а в высший клир пока не приняли никого. Теперь примут нового, и уже не я буду старшим привратником, а он.
- И что?
- Есть только два устойчивых амплуа в высшем клире - привратник и епископ, низший и высший. Ко мне сейчас... хм, присмотрятся и решат, что со мною можно сделать. Так что еще несколько недель я почти свободен.
- Тогда пошли на базар.
- Нет, - Филипп придал разговору силу решения, - К Молитвенной Мельнице нужно идти сначала.
...
Молитвенная Мельница выбросила Шванку изображение Шута, Филиппу - Первосвященника.
- Твое почти прошлое, мое почти будущее.
- И что?
- Кажется, ей просто лень.
- Или думает, что мы бесимся с жиру.
- А это не так?
- Так. Засиделись.