Поскольку оба и так почти не вылезали из библиотеки и скриптория, комментарии к изображениям им не понадобились. Прояснившаяся умом Майя, дочь Дункана, проводила их сразу ко входу в Храм. Черные зеркала оказались непрозрачны, покрылись инеем, словно бы кто-то их присыпал мукой. Но лиц все-таки было не разглядеть, да и над горизонтом повисла то ли мгла, то ли льдистый туман...
- Что ж, идем на базар.
Там купили теплую куртку и сапоги Шванку, длинный плащ и стеганые штаны Филиппу. Нашли две пары утепленных сапог с большими кожаными галошами.
...
Далее, утром исхода, небо полностью затянули облака, подобные белому слою неоконченного войлока.
Город миновали молча, и лишь недалеко от базарной площади Гебхардт Шванк несколько раз выдохнул, посмотрел, как влажные клубочки пара удержались в воздухе и растворились в нем, подумал вслух:
- Оставляю свое дыхание в городе...
А Филипп не ответил ничего - все так же шел, выбрасывая расслабленные ноги, глядел вниз и помалкивал.
За городом стало чуть холоднее, пошел снег, похожий на мелкую соль. Как бы редко ни падали кристаллики, но вскоре на хорошо промороженную землю легла довольно толстая пелена, и путники оставляли на белом то темно-серые, то бурые четкие следы. Хорошо было бы выйти на охоту в такое утро - опасностей чернотропа мог избежать лишь тот, кто умеет летать... Но путники наши оказывались в положении скорее добычи, чем охотников.
...
По ощущениям, прошло уже несколько часов - но все так же не было слов, только пустое расслабление, обрывающее всякие связи. Часы двигались, крупа сыпалась, постепенно заметая следы, и все так же серели голые яблони старых садов, словно бы нарисованные свинцовым грифелем на белом небе.
Тогда-то Шванк с трудом уложил мысль в слова и произнес:
- Мы идем, а сады все никак не кончаются.
Потом ему стало скорбно, лениво, ушла и надежда на то, что Филипп услышит его; да и не понял трувер, на местном или на родном, мало кому здесь знакомом языке он заговорил.
Но Филипп ответил, с усилием насторожившись:
- Да. Как-то слишком долго.
- Может быть, Лес отступает от нас, потому что мы... мы слишком долго....
- Что? Не приходили?
- Не-ет. Общались с ней.
-Я, но не ты... Но тогда чего ради мы идем? Ты сказал, что ради романа. А я? То ли на разведку, а то и просто за компанию, чтобы не расставаться...
- Это не то, да? - почесал затылок под шутовскою шапкой новый трувер, звякнул бубенцами и скривился.
- Не знаю. Наверное.
- Слушай, а что дала той старухе Молитвенная Мельница?
- Добрую Мать, а что?
- Смотри, как и нам - определение ее природы, так?
- Угу.
- И она...
- Не обязательно она.
- ... и божья мамочка погибла.
Тут Филипп мелко захихикал:
- Думаешь, так боги шельму метят?
- А вдруг?!
Жрец пожал плечами:
- Тогда мы не дойдем, и только.
- Но я обязан дописать!
- И что?! Ну что ж, - рассердился на кого-то Филипп, - Раз так, то пойду я сюда ради того же, что и все - ради личного бога. И стану при удаче Живым Домом божьим, чем бы мне это ни грозило.
- Но я-то не смогу! - всполошился кастрат, - Я...
- Я слышал, - внимательно разглядел его жрец, - о Живом Доме нескольких богов сразу - бывает и такое. Наверное, он погиб в резне Уриенса.
- Но кастраты... Их даже не допускают...
- Кто их знает, богов? Кто и как им угоден?
- Тогда пошли. Знаешь, что мы там потеряли?
- Что?
- Наш смех, Филипп, наш смех...
***
Прошло еще несколько минут, и показался край Леса - пока что первые его березы и редкие толстые липы. Стало теплее и туманнее, словно бы земля глубоко зевнула. Еще немного - и пошел крупный снег. Потом вмешался ветер, и полетели большие, частые влажные хлопья. Лес как -то слишком быстро увел паломников вглубь, и они, безвольные, не сопротивлялись и не удивлялись ему. Странным казалось лишь то, что в отсыревшем лесу не было слышно почти никаких звуков - кроме тех, что Филипп и Шванк невольно издавали сами.
Море Крови, Сердце Мира, по ощущениям, должно было бы открыться уже вот-вот, и пилигримы разогнались
- Ах, побежал бы! - прошептал Филипп, - Но не могу, сердце!
Но все-таки разогнался, ускорил шаг до предела, а Шванк, рассчитывая дыхание, побежал за ним.
Дунул ветер, сильно, порывами, и хлопья полетели косо, ударяя по правым щекам. Несколько мгновений, и темные стволы были облеплены мокрым снегом, каждый справа; слева же оставались почти сухими.
Сердце Мира, пусть и не бывает в нем штормов, все-таки слышится на довольно большом расстоянии. В этот день оно забеспокоилось, и Шванк думал, что это похоже на деревенскую стирку: бабы широко машут и хлопают бельем по воде, топчут его, бьют вальками, переговариваются...
Чтобы спуститься к берегу, надо было свернуть на тропу, влево.
И тут снег повалил сплошной стеною, а ветер стих и море вроде бы замолчало. Белая стена заставляла медлить, но не остановила пилигримов, и тут из нее словно бы выступила чуть более белая тень - но это все же была не тень, потому что фигура не выглядела плоской. Ею мог быть кто-то из богов - выше человеческого роста, одеяние наподобие жреческого, лицо завешено покрывалом. Когда Филипп сделал еще шаг, в области лба этого божества вспыхнул пока не слишком яркий маленький розовый огонек.
- Стойте! - сказал высокий холодный голос.
- Мы идем к Сердцу Мира, боже! Мы - паломники!
- Разве ты не заметил, жрец, - ответило божество строго, - что вас не сопровождали зеленые рыцари?
- Нет, господин... госпожа моя. Но я знаю, их нельзя увидеть, если они сами того не хотят.
Шванк приблизился и в воображении подпер Филиппа сзади. Божество воздело ладони, явно останавливая:
- Прочь! Назад!
Пилигримы напряглись, но не отступили. Розовый огонек стал алым, раздражающим взгляд.
- Ирида Горгона? - так и выдохнули оба.
- Если не отступите, я превращу ваши тела в камень, а ваши умы - в пламя, - властный голос ее был совершенно спокоен.
- Верю, госпожа, сделаешь! - рассмеялся Филипп, не отступая, - Было бы прекрасно, если б мое тело стало камнем, а разум - огнем - только я-то при этом выживу? Отличный получится епископ, ты не находишь?
- Отойди, жрец, - шевельнула ладонью Ирида, и Филипп оскользнулся, попал ногою в грязь под снегом, пошатнулся и выгнулся, замер.
"Что ты хочешь, кого ты хочешь убить, Филипп? - вдохновенно думал трувер, - Свои привязанности? Свое кошачье сердце? Или ее, Пожирательницу? Не сделает этого за тебя Ирида, ох, не сделает! Еще и разозлится, за то, что ты собираешься заставить ее таскать каштаны из огня..."
Гебхардт Шванк шагнул вперед, и Горгона чуть отступила. Смертоносное око ее, однако, не угасало, и Шванк это прекрасно видел. Он сорвал свою узорчатую шапку, махнул ею - и вроде бы усомнился: готов был бросить под ноги, но так и оставил в руке. Чуть подумав, он оборвал с нее все бубенцы и колокольчики, по одному, протянул на ладони Ириде Горгоне, показал и высыпал ей прямо под ноги. Они, так и не зазвучав, утонули в мокром снегу. Шапку он снова натянул на голову, очень медленно.
- Убей это, госпожа! - попросил он.
Ирида пригасила свой огонек и ничего не ответила; третье око не пылало, но тлело, все еще опасное.
- Убей этот смех, госпожа моя! Я не знаю, мой он - или тех, кто всю жизнь смеялся надо мною.
Ирида Горгона промолчала снова. Шванк слышал, что Филипп встал, отошел куда-то влево и замер, видимо, прислушиваясь.