- Может быть, он уже мертв, это смех? - спросил шут, очень робко. Но богиня молчала по-прежнему, и все так же стояла в воздухе сырая снежная стена. Потом она вошла в снег, слилась с белизною, и остался лишь розоватый огонек. Шванк пристыженно отвернулся, сгорбился и отступил назад, к Филиппу.
Тот правой рукою обнимал дерево, но не падал, не пошатывался.
- Филипп, тебе плохо?
- Нет. Смотри! - не поворачиваясь, шепотом ответил жрец.
Лицо его было предельно сосредоточено, посерело. А на стволе, у самой границы влажной коры и снега, сидела бабочка. по виду самая обыкновенная потрепанная крапивница. Снег подтаивал, кора мокла, а бабочка и не пыталась отойти, забиться в спокойную трещину, только отводила усики от редких сейчас снежинок. Филипп протянул ей два пальца, и она медленно, но не раздумывая, влезла на них. Желая обсушить ей крылья, Филипп очень осторожно подул на нее, и что-то произошло... Опять резко и косо дунул очень холодный ветер, и кое-какие звуки в лесу появились. Исчезла бабочка.
- Где она? - испугался Филипп, - Ветер унес?
- Нет! - улыбнулся Шванк, - Ты ее вдохнул.
- Ага! Значит, скоро очнется. Ты сам сделал, что хотел?
Гебхардт Шванк тщательно осмотрелся. Еще видны были следы троих: обутые - их и узкие следы босых ступней со стороны моря. А вот ямок от сброшенных бубенцов видно не было.
- Да. Возвращаемся?
Снег на секунды сменился ледяным дождем, а потом повалил уже не хлопьями - горстями.
- Филипп, ты ее украл?
- Нет, наверное. Я не понял. А что?
- Да метель... Ирида-то уже ушла... Это из-за бабочки?
- Не знаю. Бабочка - моя!
- Да и разницы нет. Идем.
Пока следы были видны, оба шли довольно прямо. Снег пошел редко, превратился в мелкую жесткую крупу и сменился плотным туманом.
- Проснулась, - мечтательно и нежно сказал Филипп, - Ее зовут Эхо, это нимфа.
- Не богиня?
- Нет... А меня, если вернусь, теперь будут звать Теофил.
Шванк рассмеялся:
- Вернешься из лесу с женой! И в Храм!
- Вот именно.
В тумане трувера кто-то застиг и попросил остановиться. Шванк слышал, как его зовет Филипп - почему-то то справа, то слева, из большей и большей дали, но ни отзываться, ни возвращаться не хотел.
***
Тот, кто перехватил его, поначалу казался ему Филиппом - только тот успел где-то раздобыть полушубок из черного соболя и странный капюшон из какого-то кудрявого меха - или все-таки волосы?
- Все в порядке, - сказал новый спутник, хитро поглядывая зелеными очами, - Пожирательница приняла часть твоей души вместо плоти, и теперь забавляется бубенцами и колокольчиками.
- Пускай подавится ими!
- Тебе ничего не грозит. Ты живой.
- Я понял. Она, сука, меня и прежде не трогала, не замечала...
- А ты хотел бы, чтоб заметила?
- Ой, нет! Но обидно...
- Ты уж реши, "нет" или "обидно".
- Подожди...
Ветер угнал туман, взметнул кудри нового спутника.
- Боже, я... Я в бешенстве - я не виноват, что не могу быть Живым Домом божьим!
- Прости, Гебхардт, но не можешь. Тебя не согревает пламя твоего семени. Но, если хочешь, я буду твоим гостем. У меня есть еще несколько друзей...
- Почему бы тебе не выбрать себе новое жилище, а?
Бог горестно ответил:
- Мой первый Дом погиб. И я никогда не смогу ни забыть его, ни принять так же кого-то другого.
- Так потому я, кастрат, так тебе понравился? Ко мне не надо привязываться, да?
- Позволь мне, богу, не говорить про все мои почему и потому. Пошли.
Гебхардт Шванк скоро понял, что бог водит его кругами и петлями - то узкими, то расширяющимися, но возражать не стал.
- Куда ты ведешь меня?
- Спросил все-таки! Туда, куда решишь. Куда тебе нужно.
Шванк с размаху уселся на очень мокрый пенек, протер глаза, затряс головой, будто с похмельного сна и очумело уставился на бога:
- А ты кто?
- Хм, - ядовито улыбнулся бог, - очень вовремя спросил. А то я уже обиделся...
- Так кто ты?
- А ты не узнал?! Жаль. Я - Вакх, разве не видишь? Живописец Хейлгар был моим другом и Домом.
- Ты хотел почтить его память? Но почему я?
- Трудно объяснить человеку, да еще и кастрату... Ты не привязан... Но, когда заканчивается благодушное безвременье, люди теряют память, и все движения их душ и страстей достаются Пожирательнице. Ты бежал от Гавейна, Гебхардт, а я понадеялся на это и перехватил тебя.
- Что теперь, Вакх?
- Ты решай, что.
Шванк вроде бы и не вставал с пенька, а Вакх уже вел его под локоток, и опять по кругу. Следы на снегу оставлял Шванк, но не Вакх.
- Где Филипп?
- Он доберется, не бойся. Зеленые рыцари уже сопровождают его.
- Тогда, - остановился трувер, - проводи меня к Аннуин, там Пикси.
- Ты забыл - пошел снег, и все они уснули? Мы не найдем их до весны. Подумай в последний раз, чего тебе нужно по-настоящему. А не то останешься тут, и я буду водить тебя...
- Знаешь, Вакх, - решительно тряхнул головою трувер, - я не могу закончить твой роман. И не хочу.
- Правильно! - расхохотался бог, - Сможешь остаться трувером или комедиантом навсегда, так?
- Ну да, - смутился трувер.
- А что? Хорошая шутка для такого примитивного комедианта, как ты! Тянуть кота за хвост, убивать время... Я ведь тебя, дурака, пожалел - труверы одержимы то одной историей, то другой. Вот и ограничил тебя. Но если не хочешь, не буду. Сочиняй сколько влезет.
- Скорее, сколько вылезет...
- Хорошо, решено!
- Тогда я хочу... Нет, я должен...
Если бы Гебхардт Шванк видел себя сейчас, то вспомнил бы - таким задумчивым и очарованным он бывал только в раннем детстве, когда дед или бабушка рассказывали ему сказки о героях, загадывающих одно или даже сразу три желания. Но ни он, ни Вакх вспомнить этого не могли...
- Я должен, боже, узнать, как погибли Хейлгар Зрячий, Меркурий Донат и Аластер Гвардхайдвад.
- Для этого не надо никуда ходить.
Трувер увидел конец поединка - Гермес в облике спрута облил Зеленого Короля пламенем, расплавил его меч, а самого обратил в камень. Затем было вот что:
...
Бок о бок начали они спуск - царственный муж в шапке черных кудрей и стройный жрец, облаченный как будто бы в медный шлем с защитой для щек.
Лестница была высока, полога, но скуки не было, потому что времени в Сердце Мира не существует.
Почти на середине пути под ногами показалось что-то вроде снега. Епископ Герма остановился, а живописец нагнулся, зачерпнул это ладонью и пропустил сквозь пальцы:
- Забавно. И правда, снежок...
Епископ подобрал сухой вишневый лист.
Потом его мысль зазвучала горько и сухо:
- Я стяжатель, как и любой правящий епископ. Тебя я удерживал долго, но, увы, не обрел.
- Да, - отвечал живописец, - бог в крови, ведьма-жена... Для тебя самого не оставалось места.
- Так ли? Нас удерживало притяжение Храма, он и был этим единственным местом.
- Скоро конец, скоро само Божественное Сердце, оно вот-вот ударит...
- Пошли!
Вечная утрата моя, тяжелое пламя плоти моей, не уходи! Несколько ступеней оставалось, а дальше Путь Крови обрывался в бездну. Там, скорбно мотая головой, ухватив себя за горло, пригасив пламя медных глаз, епископ Герма взмолился:
- Ты... если можешь... разреши!
Живописец промедлил, всматриваясь в серую мглу:
- Нет. Невозможно. Но берегись, твоя плоть исчезает!
Он ухватил товарища за запястье и держал, покуда не перестало радужно мерцать истощенное тело.