- Все. Идите и делайте.
Шванк пошел вперед, Филипп за ним. Но во дворе жрец обогнал трувера.
- Доброе утро, - мрачно поздоровался он, - Как ты на это смотришь?
- Ох, не знаю! Но епископ-то...
- Да... Но пойдем.
Они направились к мастерским не по белой тропе, вымощенной острым гравием, а задами, через старый темный сад с яблонями и вишней.
- Понимаешь, - извинялся Филипп, распинывая по сторонам мелкую падалицу, - тут так принято: подчиняться любому самодурству. Иногда это оправдывается, как с Молитвенной Мельницей. Или с превращением шаманов в епископов.
А дальше последовали шипящие непристойные проклятия в адрес епископа Панкратия. Шванк слушал, хихикал, а кое-что, самое смачное, даже запоминал для себя - а вдруг в будущем снова придется показывать похабные комедии? Потом наступила очередь епископа Гермы - если бы существовало загробное царство, на его долю выпала бы серия весьма любопытных мучений за весьма сдержанные прегрешения... А дальше Филипп задохнулся и умолк.
- Филипп, - вставил свои два грошика наш трувер, - тебе что, жалко, что ты заклинал ее зря? И что, если ты ошибся - и она не личинка, и не хочет никакого облика?
- Шванк! - назидательно воздел палец Филипп, - Сейчас я набью тебе еще один фингал!
- Нет-нет, Ваше будущее преосвященство! Вы и так очень даже самодур, вполне достойный своих славных предшественников!
Филипп захихикал, и, запустив яблоком в стену, отправился в кузницу. Шванк смешно семенил следом, удерживая богиню, словно горячую кастрюлю.
Шванка впервые вынудили работать с горном. Так, у дальней от входа стены построен довольно высокий кирпичный колодезь, плотно набитый глиной и покрытый сверху толстой каменной плитой. По центру плиты для печи сделано гнездо, а сверху - вытяжка. Вбок идет патрубок, и завершается он мехами.
Рассерженный Филипп всыпал в горнило лопату угля, прикрыл дровами и стружками, а потом грубо отнял Львиноголовую у Шванка и расколол молотом. Высыпал обломки на дрова, посерел, сел. Встал все-таки и разжег огонь, кратко скомандовал:
- Качай!
И Гебхардт Шванк занялся мехами. Пламени он так и не увидел, только его отражения в глазах Филиппа.
- Смотри-ка! - вытирая пот, заметил он, - Когда мы с нею, мы всегда одни, нам никто не попадается.
- Ну да...
- Эомер говорит, что она - Гидра. Дункан - что она меняет головы, как платочки. По-моему, это одно и то же. У нее нет истинного обличия...
- Оно ускользает от нее самой...
- Поэтому я назвал ее Dwyn, Ускользающая. Я думаю... Все зависит от того, насколько ее поклонники близко или далеко. Те, кто подальше, пляшут и непотребствуют перед Львиноголовой и сами становятся львами. Так сошел с ума Уриенс. И, наверное, его верховный жрец...
- Или Панкратий?
- Да, и он тоже, Хотя пока и не пляшет для нее.
- А мы?
- А мы близко и видим не защитницу, а Пожирательницу.
- Да-да! Я становлюсь рядом с нею очень глупым, думать даже не могу...
- Я тоже. Какой уж тут гнев...
- Она какая-то двойственная, и это меня бесит!
- Ничего, она скоро догорит. Погоди, погоди! Двойственная? Верно! И Поглотительница, и Защитница сразу, и это неразделимо. Но это тогда, когда она в восприятии людей, а не сама по себе!
- Ну да! И Пикси ее держал, и тогда она была цельной, они были одним! А потом стал поправляться и нечаянно отстранился. Тогда она попыталась сохранить единство, и он чуть не убил себя. Так?
- Я думаю, да.
Богиня догорела, но старое утомление так и не исчезло. Огонь погас, а уходить из душной кузницы не хотелось. Тогда Филипп как бы насильно встал и увел с собою Шванка.
Вступив в старый епископский сад, жрец и трувер продолжили разговор. Солнце встало уже довольно давно, и свет его сейчас был бел и неярок, слепил, не давая бликов. Мир выглядел таким же призрачным, как и ночью.
- Ее двойственность! - почти зашипел Филипп - Да меня от нее тошнит! Где двойственность, там и множественность, бесконечный ряд отражений.
- Но, Филипп, она же поглощает и все превращает в саму себя?
- Вот именно! А потом скажут, что это и есть целостность. Потом телоги припишут свойства смерти вообще всему женственному - думаешь, не поэтому мы храним свое бесполезное целомудрие?
- Ну, я думаю, вы так соблюдаете верность Храму.
- Если б только это! Тут еще и страх, позорный страх! Смотри, сначала возьмут и припишут Смерти женственный характер...
- Мастер Хейлгар ее так и изобразил.
- Вот-вот, и вполне по канону. А потом будет хуже - решат, просто по аналогии...
- Как ты - про личинку?
- Заткнись и дослушай! Решат, что, раз Смерть женственна, то Она якобы может и возрождать. И будет новое целостное божество - как здорово, как много надежды, каково величие Человека и его бессмертной души!!! Как же мне надоело! Шванк, что ты видел сегодня ночью?
- Перламутровый небесный свет, потом радужный небесный купол. И все это исчезло. Вроде бы так в старину боги призывали живописцев к Сердцу Мира?
- Похоже, но не так. Жаль, я не видел. А ты что об этом думаешь?
- Не знаю. Это было не страшно. Я вообще ничего не чувствовал.
- А Панкратий снова уезжает, его тревога растет. Что же это было все-таки?
Сад, очень похоже на Лес Броселианы, все не кончался, не желал выводить их к Храму.
- А какая она по-твоему, Филипп?
- "Какая" - это для нее некорректное определение, я думаю. Она вообще не воспринимается и делает бессмысленными все аналогии. А мы уж сами рады обманываться, как я с личинкою! Ох, злые силы! Я все чувствую, сейчас она сужает круги...
- Как хищная птица?
- Как рыба в омуте. Или это я не могу перед нею устоять, а она ни при чем? Не знаю. Если бы вернуться к началу...
Филипп снова согнулся и упер ладони в колени. Шванк перепугался. Если бы вернуться к началу? К чему именно в начале? Сад, старые яблони. Бог не объяснял ему, как, но он вообще не любит объяснений: ему, богу, видите ли, скучно это! Но, он говорил, вернуться можно. Что там было - яблони, море, розы и домик. Этого мало. А вот синий кошкин дом, конура на сваях - такого Шванк не видывал прежде и, наверное, никогда не увидит. Нет!
***
Тут-то и оказались странники прямо перед этой конструкцией из легких досочек. Кошки на сей раз дома не было. Но был май, а не август, послеполуденное время, а не утро! Розы лишь начинали расцветать, а яблони великая Помона покрыла густой белой душистой пеною. Шванк подвел Филиппа к гамаку, бережно усадил и сел сам.
- Где мы?
- Я сам не знаю. Извини.
Тут по траве зашуршали еще чьи-то быстрые шаги, и подошел третий. Филипп так и уставился на двойника, завернутого в клетчатый шутовской плащ, прямо в зеленые его очи:
- Шванк, мы умерли? Это мой идеальный облик? А где твой?
- Нет-нет, - усмехнулся бог, - Оба вы живы пока. Позвольте, я сяду.
Подобрав плащ, он устроился слева от Шванка, и тот загадал желание, сидя меж двойников: закончить роман вчерне хотя бы к весне. Бог немного раскачал гамак.
- Исполнится! - согласился бог, - и даже раньше.
А Филипп вглядывался теперь в белый домик. Бог ухватил его за запястье:
- Да не двойник я, не душа! Вот я, сильный и теплый! У меня есть тень!
- Ладно, - пробормотал Филипп, но руки не вырвал.
- Это тот бог, - объяснил Шванк.
- Ну, вот видишь - мы тоже плоть. Поэтому я и пришел. Жрец, ты чувствуешь ее присутствие?