Я киваю.
— То, как она могла излучать этот энергетический всплеск.
— В яблочко. Я ее еще не проверял, но это чудо, если батарея вообще работает.
— Да, — говорю я рассеянно. Я провожу костяшками пальцев по траве, бездумно ища утешения, и трава ласкает меня в ответ.
— Идем обратно, — решительно говорит Бен. — Остальные за тебя волнуются. Мы можем внимательнее рассмотреть рацию твоей мамы, если ты...
— Не хочу, — перебиваю я. От одной только мысли об этом меня тошнит. — В смысле, пока нет. Я всё еще...
Он похлопывает меня по спине, два резких хлопка — чисто мужское платоническое проявление поддержки.
— Понял. Не нужно ничего объяснять.
Почему-то его отсутствие любопытства меня задевает. Разве он не хочет знать? Остальному миру, похоже, всегда мало сплетен о моей маме.
— Это просто странно, — говорю я, глядя на траву.
Бен смотрит на меня.
— Да?
— Быть здесь. Знать, что она была здесь. И даже не знать точно, что произошло, кроме того, что показывали в новостях.
Он переносит вес на одну ногу, скрещивая руки на груди.
— Она тебе так ничего и не рассказала.
Я качаю головой. Сейчас он отпустит какое-нибудь ехидное замечание. Или спросит, что, по моему мнению, произошло, или попытается копнуть глубже в травму моей матери.
Но он лишь вздыхает.
— Знаю, ты не хочешь об этом говорить. И я не буду тебя просить. Но я знаю, каково это — выйти из ада и получить ледяной прием от людей, которые должны быть на твоей стороне. Что бы ни случилось здесь все те годы назад, твоя мама — жертва. И ты тоже.
Я ощетиниваюсь.
— Я не...
— Я к тому, что это нормально — чувствовать себя дерьмово, — говорит он, примирительно поднимая руку. — Даже в этом великолепном месте.
Моя защита спадает, и я понимаю, что близка к слезам, пораженная его пониманием. За все мои тридцать один год мне никогда не позволяли чувствовать к маме то, что я хочу. Всегда речь шла о том, чтó я должна чувствовать: что я должна гордиться, быть благодарной или стыдиться.
Бен хлопает себя по бедру.
— Ну что, идем?
Я не могу сдержать улыбку.
— Идем.
Мы идем бок о бок обратно в лагерь. Мы ушли дальше, чем мне казалось, и я вся трепещу от того факта, что нахожусь наедине с Беном. Я искоса поглядываю на него. Его взгляд устремлен прямо перед собой, но время от времени он оглядывает местность — привычка, впечатанная в него на всю жизнь, подозреваю. Он держит руку рядом с табельным оружием: большой палец зацеплен за карман карго, а остальные пальцы висят в нескольких дюймах от пушки на бедре.
— Как думаешь, в кого тебе придется здесь стрелять? — спрашиваю я. Мне действительно хочется знать.
Он вздыхает — отрывистый выдох, почти похожий на смешок.
— Если ты сейчас пошутишь про деревья...
— Нет, мне просто любопытно. Ты обязан носить его с собой?
— Да.
— По закону?
Его губы дергаются в полуулыбке. Я тихо торжествую; мне нравится его удивлять.
— Это для нашей безопасности.
— Чтобы защитить нас от грызунов.
— Да.
Несколько мгновений мы идем молча.
— А как насчет травы?
Он хмурится, взглянув на меня.
— Травы?
Я вытягиваю руки ладонями вниз, лаская кожей изгибающееся зеленое море. Он наблюдает, все еще хмурясь, и останавливается. Я тоже останавливаюсь, глядя на него. Разве он этого не заметил? Разве не почувствовал, как она следует за нами, жадно наклоняясь в нашу сторону? Я упиваюсь выражением его лица, когда в его голове что-то встает на свои места.
— Она... движется, — говорит он, протягивая руку. Трава дрожит, реагируя на его прикосновение так же, как и на всех нас: с голодным благоговением. Он переворачивает руку, проводя костяшками пальцев по зелени, и у меня перехватывает дыхание. Я почти чувствую это: шершавость его рук, его мозолистые ладони на своей коже.
Я смотрю, как выражение его лица сменяется от замешательства к недоверию, а затем к тихому благоговению.
— Ну охуеть теперь, — говорит он. — Это прекрасно.
В его голосе звучит изумление. Его слова бьют в голову, как вчерашнее вино, вызывая легкое головокружение и жар. В порыве почти безумия я понимаю, что хочу прижаться своими губами к его, вдохнуть эту похвалу, словно она адресована мне.
— Как это возможно? — спрашивает он.
— Я не знаю, — выдыхаю я. — Я еще не проводила тестов. Но думаю, это похоже на тот вид папоротника на Земле, который реагирует на физическое прикосновение.
Он поднимает брови.
— Это ведь не опасно, так?
Мой взгляд снова падает на его руки. Он все еще перебирает пальцами сочные травинки, выражение его лица задумчивое, словно он хочет понять это на клеточном уровне. Мне приходит в голову, что объективно в этом нет ничего сексуального. Это просто мужчина, трогающий траву. Но когда он проводит пальцем по особенно податливой серебристо-зеленой травинке, клянусь, я чувствую это. Мне даже не нужно представлять ощущение его руки, теплой и твердой, скользящей от моей талии к ребрам. Я чувствую, как его большой палец задевает нижнюю часть моей груди, и с резким вдохом я...